Баллада о зверях и братьях - Морган Готье

— Твоему неуважению нет границ, — шипит Армас. — Я знаю, как унять твой злобный язык.

Он щёлкает пальцами и боковые двери тронного зала распахиваются.

Моё сердце срывается в пропасть в тот самый момент, когда я вижу Атласа и маму с руками, связанными за спинами, которых волокут внутрь солдаты элитной стражи короля. Хотя мама внешне невредима, по щеке Атласа струится кровь — его, очевидно, ударили.

Профессор Риггс был прав. Я опустила свою защиту и публично призналась в любви Атласу, подвергнув его опасности. Я думала, что здесь в безопасности… но начинаю понимать, что, возможно, я нигде не в безопасности. Мне стоило держать наши отношения в тайне и найти другой способ ослушаться приказа Армаса. Но я была глупа. Была эгоисткой. Хотела, чтобы весь мир знал, что Атлас — мой. Только мой. И теперь я плачу̀ за свою дерзость.

Армас играет в политические игры уже веками. Его коварству нет равных. И, учитывая, что моя мать стала заложницей, я понимаю, насколько далеко он готов зайти, чтобы наказать меня.

Хотя у них кляпы и они не могут говорить, стоит мне встретиться взглядом с Атласом — я понимаю, что что-то ужасно не так. Он и мама могли бы легко освободиться от этих пут в любой момент с помощью своей магии.

Почему они не сопротивляются?

— Если ты задаёшься вопросом, почему твой повелитель теней и мать так покорны, это потому, что я их усмирил, — на лице Армаса расползается злая улыбка, и по моей спине пробегает ледяной холод.

— Что ты с ними сделал?

— То же самое, что и с тобой, разумеется, — говорит он, и Трэйн напрягается рядом с ним. — Ты всё ещё не поняла, Аурелия? Жаль. Я думал, ты интуитивнее.

Я лихорадочно перебираю в голове всё, что он говорит, пытаясь сложить картину, и внезапно до меня доходит. Если у Атласа и Сильвейн больше нет магии, значит она подавлена, а значит…

— Ты дал им чай, — я сверлю короля взглядом, и все кусочки мозаики складываются в единую картину. Сильвейн бледнеет, кажется, до неё тоже доходит, что сделал её отец.

— Это растение называется сугован. Ты не почувствуешь вкус листьев, как только они растворятся, но всего несколько капель — и любой маг утратит свои силы. Мои стражи проследили, чтобы они выпили целый флакон.

Я делаю тяжёлый шаг вперёд, и два солдата у подножия трона Армаса вскидывают копья в мою сторону.

— Это был ты! Ты отправил меня прочь!

— Все знали, что у Гаррена и Керес Китарни были проблемы с зачатием. Годами они пытались и терпели неудачи. Прямо перед Великой войной она забеременела. Все об этом знали, ведь королевства объединились, чтобы сражаться с Дрогоном. Но спустя пару недель после окончания войны она заболела и потеряла ребёнка. Кроме Китарни, единственным, кто знал об этом, был я.

— И почему они доверили эту информацию тебе? — рычу я.

— Я считаю своим делом иметь глаза и уши в каждом королевстве, — плюётся он с яростью, явно раздражённый моим перебиванием. — Из милосердия я предложил им сироту ледяных эльфов, которая нуждалась в любви, ведь её мать умерла при родах, а отец погиб на Великой войне. Никто не должен был знать, что ребёнок не их по крови. Керес сразу согласилась. Всё, чего она хотела — ребёнка, которого она сможет любить, а Гаррен наконец получил бы наследника. Условия были просты: каждый вечер давать девочке сыворотку, скрывающую её настоящую внешность, и не говорить никому правды. Они были более чем счастливы согласиться, а как только я добился, чтобы твою мать освободили для службы на драконах, я забрал тебя. Это было легко. Никто не заподозрит деда ребёнка в дурных намерениях.

— Ты убил собственный народ…

— Чтобы избавиться от тебя? Да, убил. И сделал бы это снова, не моргнув и глазом.

Он встаёт со своего ледяного трона, и в его голосе гремит гром. Сильвейн пытается вырваться, но тут же получает удар в спину и снова оказывается подавленной.

— Ты — не только пятно на моём наследии, — продолжает Армас, — но и угроза нашему Дому. Кровь твоего отца навела бы на нас врагов, и, если бы весть о твоём существовании дошла до приспешников Дрогона, что выжили, они не остановились бы ни перед чем, чтобы найти тебя и использовать.

— Гаррен и Керес действительно не знают, кто я? — тихо спрашиваю я, сожалея обо всех ужасных мыслях, что у меня были о том, как они украли меня посреди ночи.

— Эти двое идиотов не могут и сапоги без помощи слуг надеть, не то, чтобы организовать успешное похищение из Стелары, — он качает головой, хмурясь. — Если бы твоя мать помнила своё место, она бы никогда не опозорилась, родив от кого-то ниже нас.

— Мой отец — Целестиал! — кричу я, не давая ему снова опорочить мою кровь. — Если бы он не пришёл, чтобы возглавить вас против армий Дрогона, твоя голова давно бы уже торчала на колу!

— Сам факт твоего существования уже угроза моему народу! — рычит он. — Твой отец закрыл порталы и запечатал себя в Орабелль, потому что знал цену своей крови. Только он или его потомки могли бы вновь открыть эти врата. Но он оставил тебя здесь — как обузу, как козла отпущения…

— Ты и я прекрасно знаем, что он оставил меня здесь, потому что моя мать попросила его об этом, — я указываю на него пальцем. — Наш народ узнает о твоём предательстве, и…

— Ты думаешь, они поверят тебе, а не своему королю, завоевателю и герою? — Армас смеётся, и звук разносится по огромному залу. — Никто не спасёт тебя или тех, кого ты любишь, от меня.

Я поднимаю взгляд на Трэйна, который всё это время оставался безмолвным и непроницаемым. Он не проявил удивления, увидев Атласа и Сильвейн, но в конце концов, он уже предупреждал меня, что я сделала врагом собственного деда, и велел быть начеку. Я не прислушалась, думая, что у меня ещё есть время. Он, должно быть, чувствует мой пристальный взгляд, потому что, когда наши глаза встречаются, меня охватывает необъяснимое спокойствие. Я не уверена, захочет или сможет ли он мне помочь сейчас, но сомневаюсь, что он станет меня останавливать.

Мои ладони загораются, и я принимаю оборонительную стойку. Моя явная дерзость — нечто, с чем Армас Базилиус, скорее всего, ещё не сталкивался.

— Ох, — насмешливо тянет он, — полукровка хочет поиграть, да?

— Отпусти их, и я оставлю тебя в живых, — бросаю я с вызовом.

— У тебя нет