Вершитель хаоса - Марина Адлер

— Ник, я не могу, у меня есть кое-кто, — почти лгу. Почти, ведь сердце мое занято до самых краев.

Ник вдруг меняется на глазах. Его робость резко сникает, и он злобно ухмыляется. Отказ. Вот оно, то, что способно поменять мужчину до неузнаваемости. Поверхностного мужчину, который притворялся. Не более.

— Я не ждал ответа сейчас, — продолжает он, наконец уже более хладнокровно. В его глазах замирает что-то жестокое. — Просто могла подумать вместо того, чтобы выдумывать несуществующего парня. Кому нужна такая — он подбирает слова, и я ощущаю, что скоро что-то случится. То, что никогда больше не вернет моего хорошего отношения к Нику. Но он, похоже, и не нуждается в моем просто хорошем отношении, просто продолжает — Необычная девушка, — заканчивает он с жестокой улыбкой на губах, а я понимаю, что больше не узнаю Ника. — Все знают, что ты немного того.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то, но в этот момент раздается звон в дальнем углу зала. Кто-то зовет официанта и это спасает Ника от словесной оплеухи. Мой взгляд скользит мимо посетителей, которых становится все меньше. Падает на дальний столик у окна. И я замираю, мгновенно забывая о взбучке, которую хотелось бы устроить.

Там сидит мужчина. Высокий, в черной шляпе, в черном длинном пальто. Он даже не разделся, хотя дождь явно намочил его одежду. Его лицо скрыто тенью, но я вижу его руки — длинные, с тонкими пальцами, которые ловко перекатывают монетку на костяшках. Орел, решка, орел, решка. Движение гипнотизирующее, почти знакомое.

Мое сердце начинает биться так быстро, что чувствую его удары в горле.

«Нет, — говорю я себе, хватаясь за край барной стойки. — Это не он. Это просто совпадение. Ты видела уже столько похожих мужчин на улицах Лондона. И всегда ошибалась».

— Элис? — окликает Ник, пытаясь продолжить наш разговор. Я слышу раздражение в его голосе, но мне уже все равно.

Двигаюсь вперед. Мои ноги действуют сами по себе, ведут меня к дальнему столику, к мужчине в черной шляпе. Когда я подхожу, он не поднимает глаз. Просто продолжает перекатывать монетку, и я вижу, как его губы едва заметно изгибаются в улыбке. Как будто он знает, что я здесь, даже не глядя.

— Добрый вечер, — приветствую я, и голос звучит отстраненно даже для меня самой. — Вы выбрали, что будете заказывать?

Он медленно поднимает голову. Я вижу только нижнюю часть его лица — подбородок, линию чувственного рта. Достаточно, чтобы меня объяла дрожь.

— Добрый вечер. Кофе и чизбургер, — говорит он, и его голос... О боже, его голос. Низкий, с той же легкой насмешкой, которую я помню. — Два. Скоро ко мне присоединится девушка.

Слово «девушка» падает на меня, как ледяная вода. Я чувствую, как что-то внутри ломается, как улыбка исчезает с моего лица. Я записываю заказ в блокнот, хотя руки дрожат так сильно, что едва могу держать ручку. Разочарование обжигает. Краем глаза обращаю внимание на шею мужчины и надежда угасает окончательно. Кожа у ворота черной рубашки совершенно чистая, без тех символов, которые были на шее Хаоса.

«Это не он» — думаю про себя, ощущая, как губы предательски шевелятся вопреки намерению.

— Хорошо. Скоро ваш заказ будет готов, — говорю поспешно, когда мужчина вдруг дергает плечом, услышав мой шепот. Наверняка думает о том, какая странная ему попалась официантка.

Я разворачиваюсь и ухожу, не позволяя себе посмотреть на него еще раз. Не позволяю себе надеяться. Потому что надежда — это опасное чувство. Надежда может убить веру в то, что все еще способна жить нормальной жизнью. Особенно в моем случае.

Следующие пятнадцать минут, может и больше, работаю механически. Приношу блюда, собираю пустые тарелки, приношу чеки посетителям, которые собираются уходить. Мой взгляд постоянно скользит к дальнему столику, но я не позволяю себе смотреть туда долго. Мужчина в шляпе все еще сидит один. Монетка все еще перекатывается на его костяшках. С пальца на палец, так ловко, что сложно проследить за ее движениями на руке.

Когда я приношу его заказ, замечаю, что выбрал именно то, что люблю и я. Черный кофе, чизбургер. Одинаковые вкусы, одинаковые предпочтения. Это может быть совпадением. Это должно быть совпадением. Сколько людей в Лондоне любят чизбургер? Многие.

Ставлю блюда на стол уже с опаской и каким-то странным знакомым предчувствием. Воздух словно наполняется магнетизмом и опасностью. И приходится сильно постараться, чтобы отогнать от себя это наваждение. Готовлюсь уйти, как незнакомец вдруг спрашивает:

— Орел или решка?

Я замираю. Медленно расправляю белый фартук, чтобы скрыть нервозность и беру пустой поднос со стола. Мужчина все еще не поднимает голову, но монетка продолжает сверкать на его пальцах.

— Простите? — спрашиваю я, хотя слышу его идеально.

— Орел или решка? — повторяет он, и теперь я вижу, как его губы изгибаются в улыбке.

Я чувствую, как мой голос становится хриплым:

— А на что вы играете?

Он наконец поднимает голову выше, заставляя забыть, как дышать. Но лица все еще не вижу полностью.

— На любовь, — говорит он просто. — Стоит ли признаться в чувстве, которое настолько велико, что может отпугнуть?

Я усмехаюсь, хотя за этим смехом прячу настоящую нервозность. Мои пальцы сжимаются на краю подноса, который опасаюсь уронить.

— Любовь нельзя прятать, какова бы не была цена последствий этого признания, — говорю я, думая о том, что так и не призналась Хаосу. Что не нашла слов, времени, смелости... решимости. — Иначе можно не успеть стать счастливым, — заканчиваю уверенно.

Мужчина замирает. Его дыхание становится более глубоким. Я вижу, как его грудь порывисто поднимается и опускается под распахнутым черным пальто. И тогда он медленно поднимает руку и снимает шляпу, кладет ее на край стола у окна.

Мои ноги подгибаются в эту же секунду. Я чувствую, как теряю равновесие, как мир вокруг начинает вращаться. Буквально падаю, громоздко усаживаясь на диванчик напротив него, не в состоянии больше стоять.

Синие глаза. Темные волосы. Острые черты лица, которые я помню так хорошо, что могла бы нарисовать их с закрытыми глазами. Темные круги под глазами, усталость, которая исходит от него волнами. Но это он. Это действительно он!

— Хаос — выдыхаю я надсадно, и голос звучит как молитва сквозь пробивающееся рыдание.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу боль,