Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

оговорок. Сейчас же я слишком хорошо понимала цену. Да, я выигрывала пространство. Воздух. Дверь, которую хотя бы теоретически можно закрыть изнутри. Свободу не видеть Ардена каждое утро у собственной кровати. Но при этом оставалась на его земле, под его опекой, под его наблюдением, в мире, который по-прежнему был чужим и слишком легко мог снова показать зубы.

И все же это была победа.

Маленькая. Хрупкая. Моя.

Когда одна из девушек потянулась к лежавшей на кресле моей толстовке с таким почтением, будто брала в руки священную реликвию, я невольно хмыкнула. Толстовку пришлось снять, оставшись в моей земной футболке, так как здесь было слишком жарко.

— Не бойтесь, — сказала я. — Это не артефакт, просто кофта.

Девушка вздрогнула, покраснела и прижала вещь к груди так виновато, будто я застала ее за кражей королевской короны.

— Простите, леди.

— Да ничего, — выдохнула я уже мягче.

Слово «леди» все еще звучало так, словно его произносили не ко мне, а к кому-то, кто должен был стоять на моем месте: более местному, более понятному, гораздо менее склонному ругаться мысленно на древние законы и драконью аристократию.

Дверь снова открылась, и на этот раз я даже не вздрогнула.

На пороге стоял лекарь.

Он вошел неторопливо, с той особенной осторожностью людей, которые привыкли не вторгаться в чужую боль шумом. При дневном свете я разглядела его лучше: седина у висков, спокойные светлые глаза, морщины у рта — не суровые, а усталые, теплые, словно он слишком часто утешал других. От него по-прежнему пахло травами и чистым полотном, и почему-то от этого запаха мне стало легче дышать.

— Я пришел удостовериться, что сборы не слишком вас утомляют, — сказал он.

Голос у него был негромкий, ровный, без приторной ласковости, на которую я обычно сразу внутренне ощетинивалась. И именно в этой спокойной сдержанности было что-то до боли знакомое.

Я посмотрела на него внимательнее — на складку между бровей, на то, как он держит руки, на эту привычку немного наклонять голову, когда смотрит на собеседника, словно действительно хочет услышать ответ, а не просто дождаться, пока тот договорит.

И вдруг поняла, что именно меня в нем так цепляло.

Не сходство один в один, конечно. Мой папа был другим. Темноволосым, громче смеялся, любил крепкий чай и терпеть не мог, когда вещи лежат не на своих местах. Но в этом лекаре было нечто очень родное — не лицо даже, а выражение лица. Та же спокойная собранность. Та же надежность, не требующая доказательств. Та же почти незаметная, но ощутимая готовность встать рядом, если вдруг станет совсем плохо.

Меня необъяснимо потянуло к нему — не как к мужчине, господи упаси, а как тянет к человеку, возле которого вдруг становится чуть меньше страшно.

Я поднялась с кресла и, сама не совсем понимая зачем, подошла ближе.

— Вы так напоминаете мне моего папу, — вырвалось у меня раньше, чем я успела решить, стоит ли вообще это говорить.

Он удивленно моргнул. А я, окончательно перестав соображать, что выглядит прилично, а что нет, легко взяла его за руку. Теплая. Сухая. Спокойная рука человека, который привык лечить, а не хватать.

Лекарь посмотрел на наши сцепленные пальцы, потом на меня, и в его глазах мелькнуло что-то очень мягкое. Не жалость — слава богу, этого я бы не вынесла. Скорее понимание. Как будто он увидел не странствующую деву, не драконью юридическую проблему, а просто испуганную девушку, которой очень хотелось, чтобы рядом оказался хоть кто-то похожий на дом.

— Это большая честь для меня, леди Алина, — сказал он тихо.

Леди Алина. Господи. Ну хотя бы не «дар пути».

Я отпустила его руку, чуть смутившись собственной внезапной откровенности, но он, кажется, ничего неловкого в этом не увидел.

— Я хотел бы сопровождать вас в новый дом, — продолжил он. — И, если вы позволите, наблюдать вашу беременность дальше. В вашем положении вам нужен постоянный присмотр человека, который понимает не только законы, но и тело.

Я даже не успела ответить — дверь снова распахнулась, и на этот раз в комнату вошел Арден.

Судя по выражению лица, день у него не задался с самого рассвета и с тех пор только последовательно ухудшался. Взгляд скользнул по служанкам, по собранным сундукам, по лекарю — и, разумеется, по мне. На одно короткое мгновение он задержался на наших лицах так, будто пытался понять, с чего это в комнате стало слишком много людей, которые принимают решения без его полного одобрения.

Лекарь обернулся к нему спокойно.

— Я намерен сопровождать леди Алину в выделенный дом и вести ее состояние самостоятельно.

Арден замер. Я почти увидела, как в его голове быстро выстраиваются новые ряды контроля, обязанностей и возможных раздражающих обстоятельств. Несколько секунд он молчал, потом произнес:

— Разумно.

Надо же. Я ожидала хотя бы короткого спора. Но нет. Он согласился слишком быстро, и это насторожило меня сильнее, чем открытое раздражение.

— При одном условии, — добавил он.

Ну конечно.

— О любых изменениях в состоянии Алины вы будете докладывать мне лично. О каждом недомогании. О каждом шаге, который может повлиять на беременность. О любых отклонениях.

Я сжала зубы.

О каждом шаге.

То есть отдельный дом, по мнению дракона, все равно не отменял права держать меня на невидимой привязи.

Лекарь коротко кивнул.

— Разумеется, милорд.

Вот тут мне захотелось сказать что-нибудь крайне невежливое. Например, что раз уж Арден так переживает за каждый мой шаг, то мог бы сразу приставить ко мне личную тень, секретаря и двух голубей для срочных отчетов. Но я промолчала.

Пока.

Арден перевел взгляд на сундуки.

— Я проверю, все ли готово к отъезду, — бросил он и вышел так же быстро, как вошел.

Дверь за ним закрылась.

На несколько секунд в комнате повисла тишина — мягкая, рабочая, полная шороха ткани и звона металлических застежек. Потом лекарь вдруг сделал еще полшага ко мне и совсем тихо, так, чтобы слышала только я, произнес:

— Не бойтесь.

Я подняла на него глаза.

В его лице по-прежнему не было ничего театрального. Ни заговорщического подмигивания, ни дешевой веселости. Только спокойствие и какая-то удивительно твердая, взрослая доброта.

— Я буду докладывать ему только то, что он хочет услышать, — шепнул он.

Я уставилась на него, а потом не сдержала короткий, совершенно живой смешок. Наверное, первый за все это время, в котором не было ни злости, ни нервов, ни черного удовлетворения.

— Вы опасный человек, — так же тихо ответила я.

В уголках его глаз мелькнула едва