Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

Вот тут Арден впервые за все это время почувствовал не раздражение, а удар по собственной стратегии. Не женщину у него отняли — он не мыслил так примитивно. А возможность быстро и чисто закрыть ситуацию. Теперь брак отодвигался. Замок становился неподходящим местом. Закон обязывал выделить ей отдельный дом. Но при этом не лишал его опеки.

Вот за это Арден и уцепился сразу. Потому что проигрывать он не собирался.

Да, Алина не может быть принуждена к союзу. Пока. Да, ей положен дом. Но в его владениях. Под его защитой. Под его наблюдением. До родов. Не свобода. Отсрочка. Не поражение. Изменение правил игры.

И пока Алина, глядя на него, наверняка чувствовала торжество, Арден уже перестраивал ситуацию заново.

Нужно было вывести ее из замка быстро — это успокоит дом, слуг и слухи. Нужно было дать ей удобный, достойный дом — закон есть закон. Нужно было приставить к ней лекаря. И нужно было знать о каждом ее шаге.

Потому что теперь она стала еще опаснее.

Не слабая женщина, которую принесли к его стенам, а чужая, умеющая читать древние тексты, любящая мужчину по ту сторону миров и носящая его ребенка.

Такое сочетание редко приносит покой.

Когда лекарь сам изъявил желание сопровождать ее, Арден согласился сразу. Не из великодушия. Это было удобно. Старик предан дому, а значит, будет докладывать.

Когда Алина начала собираться, он наблюдал издалека.

Служанки суетились вокруг нее осторожно, как вокруг хрупкой вещи, которая может либо разбиться, либо внезапно заговорить голосом богов. Она сидела у окна в земной одежде, бледная, уставшая, с ладонью на животе и смотрела на происходящее уже не как жертва, а как человек, вырвавший себе первую уступку.

Это раздражало. И — да — вызывало уважение, которого Арден предпочел бы не испытывать.

В дороге ее укачало.

Он заметил это раньше, чем лекарь успел податься вперед. Бледность стала еще сильнее, губы сжались, пальцы судорожно вцепились в край сиденья. В тот момент Арден очень ясно понял вещь, которая ему не понравилась: пока ребенок в ней, любой риск вокруг Алины становится уже не просто неудобством, а политической и личной проблемой.

И он снова поймал себя на том, что смотрит на нее слишком внимательно. Не только как на обязанность. Не только как на источник осложнений. А как на женщину, которую ему принесло прямо под стены собственного дома — красивую, упрямую, чужую, не желающую преклоняться, и оттого еще более раздражающе заметную.

Это тоже меняло все.

Дом на пригорке был хорошим. Не утешительным подарком. Не ссылкой. Именно таким, каким должен быть дом для женщины под защитой рода: достойным, удобным, безопасным, не слишком близко к замку и не слишком далеко от него.

Когда Алина вышла из экипажа и посмотрела на дом, Арден заметил выражение ее лица.

Не благодарность. Не восторг. Оценку. Она уже не принимала то, что давали. Она проверяла, насколько это соответствует букве закона. А потом она обернулась у двери, поблагодарила его с безупречной вежливостью, за которой слишком явно звенело: я знаю, что это не милость, а обязанность.

Арден все понял. Разумеется.

И когда лекарь остался при ней, когда дверь дома закрылась, когда экипаж развернули обратно к замку, он сидел молча и смотрел в окно, на дорогу, по которой уходил день. Он не проиграл. Но впервые за долгое время ситуация перестала быть простой.

Алина была не той женщиной, которую можно осыпать защитой, богатством и именем, а потом спокойно дождаться, пока она устанет сопротивляться. Она была даром богов — и одновременно занозой, которую нельзя было ни выдернуть, ни игнорировать.

Она любила другого. Слишком упрямо. Слишком по-настоящему. И хуже всего было то, что Арден начинал понимать: именно это делает ее невыносимо живой. А значит — опасной.

Алина

Ночью мне впервые за долгое время приснился Костя.

Не обрывком памяти. Не лицом, которое я дорисовала себе из тоски. Не тем привычным образом, который я вызывала в голове сама, чтобы не рассыпаться окончательно. Нет. Это был именно сон — тяжелый, живой, слишком ясный, чтобы списать его на игру измученного воображения.

Я стояла посреди нашей квартиры и не сразу поняла, что именно кажется неправильным. Все было знакомым до боли: полутемная кухня за приоткрытой дверью, мой брошенный на спинку стула свитер, узкая полоска света от окна, ковер в комнате, который я сто раз собиралась заменить, но так и не собралась. Даже воздух был наш — домашний, чуть пыльный, с едва уловимым запахом кофе и чего-то бумажного, как всегда бывало у нас под вечер.

А потом я увидела Костю.

Он сидел на полу посреди комнаты, бледный до той нехорошей, меловой бледности, которая сразу выбивает почву из-под ног. Под глазами легли тени, рубашка прилипла к спине, волосы были растрепаны так, будто он не спал уже черт знает сколько. И при этом он был сосредоточен до пугающей неподвижности — чертил что-то мелом прямо на полу, быстро, уверенно, почти яростно. Круги, линии, какие-то знаки, которых я не понимала. Белые штрихи ложились один за другим, пересекались, сцеплялись в узор, от которого у меня почему-то холодело вдоль позвоночника.

— Костя… — выдохнула я.

Он вздрогнул и резко вскинул голову. Я никогда не забуду этот взгляд. Как будто человек тонул, уже почти перестал верить, что где-то есть берег, и вдруг увидел свет.

— Алина, — сказал он хрипло, поднимаясь так быстро, что я даже испугалась, что он сейчас упадет. — Господи… Алина.

Я бросилась к нему, кажется, даже не коснувшись пола, и в следующий миг уже вцепилась в него обеими руками. В его плечи. В спину. В ткань рубашки, теплую, родную, живую. Я уткнулась лицом ему в шею и сразу разрыдалась — так, как не плакала даже в первые дни, потому что там была пустота, страх и тишина, а здесь вдруг снова появился он. Настоящий. Мой. Костя.

Он прижал меня к себе так крепко, словно боялся, что я исчезну прямо сейчас, прямо у него в руках.

— Тише, — шепнул он мне в волосы, но голос у него дрогнул. — Тише, маленькая… Я здесь. Слышишь? Я здесь.

— Я так скучаю, — выдохнула я, захлебываясь слезами. — Костя, я так скучаю… Господи, как же я скучаю…

Он закрыл глаза и на секунду прижался лбом к моему виску.

— Это из-за меня, — сказал он очень тихо, и от этих слов у меня внутри все оборвалось. —