Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

с более простым и почти забытым состоянием: если действовать по шагам, можно не сойти с ума. Сначала — еда. Потом — отдых. Потом — книги, карты, записи. Потом — думать. Не о том, как мне страшно. Это я и так знала. О том, как я отсюда выберусь.

На кухне было тепло. По-настоящему тепло, не нарядно и не показательно. Медные кастрюли, полки с посудой, большой деревянный стол, корзина с хлебом, миска с яблоками, пучки сушеных трав под потолком. И что-то в этом зрелище было настолько живым и обыкновенным, что у меня вдруг болезненно сжалось горло. Я вспомнила нашу кухню. Маленькую, немного тесную, с вечно гудящим холодильником и столом, который мы с Костей так и не поменяли, хотя собирались уже полгода. Вспомнила, как он по утрам стоял у плиты в домашней футболке, хмурый и еще не проснувшийся, и делал завтрак с такой сосредоточенностью, будто от правильной яичницы зависит устойчивость мироздания. Ну, по крайней мере, мое настроение точно зависело от его яичницы, потому что завтракать я могла исключительно ею. Я резко выдохнула и отвернулась к окну. Только не сейчас. Не здесь. Не над тарелками.

— Вам не стоит долго стоять, — мягко сказал лекарь. — Сядьте. Я сам.

Я моргнула и только теперь заметила, что служанки, которые минуту назад были на кухне, куда-то исчезли. Остались только мы вдвоем и спокойная домашняя тишина, в которой потрескивало что-то на плите.

— Вы… сами? — переспросила я.

— Это вас удивляет?

— Честно? Да. После последних дней я уже почти ожидала, что все мужчины в этом мире не ставят женщину ни во что и думают, будто она просто аксессуар.

Он коротко хмыкнул, будто это заявление показалось ему одновременно несправедливым и вполне заслуженным.

— Садитесь, леди Алина.

— Просто Алина, — машинально сказала я, устраиваясь за столом. — А то от «леди» мне все время хочется оглянуться, не вошел ли кто-нибудь более подходящий на эту должность.

— Хорошо, — легко согласился он. — Тогда и вы можете звать меня просто Эйдан.

Я кивнула и замолчала, наблюдая, как он подходит к плите, берет миску, разбивает в нее яйца — быстро, уверенно, привычно, без лишней суеты. Потом чуть качает сковороду, убавляет огонь, выжидает пару секунд и только после этого тянется за солью. Я смотрела на его руки — сухие, спокойные, уверенные — и вдруг почувствовала, как внутри что-то едва заметно дрогнуло. Не мысль даже. Не узнавание. Скорее странный толчок, от которого на секунду стало не по себе. В этом движении было что-то до боли бытовое. Нелепо знакомое. Не настолько, чтобы я могла вцепиться в это как в доказательство, но вполне достаточно, чтобы на мгновение это выбило меня из равновесия. Я опустила взгляд на стол. Глупость какая. Мало ли на свете людей, которые одинаково жарят яичницу.

— Вам что-то не так? — спросил Эйдан, не оборачиваясь.

— Нет, — слишком быстро ответила я. Потом чуть помедлила. — Просто… эти несколько дней были такими долгими, что я не ожидала сейчас увидеть нечто настолько обычное и уютное.

Он повернул голову вполоборота.

— Иногда обычное полезнее всего.

— Да, — тихо сказала я. — Наверное.

Он ничего больше не спросил. И я была ему за это благодарна. Потому что если бы он сейчас продолжил, если бы начал осторожно допытываться, что именно меня задело в самом простом кухонном движении, я бы, возможно, снова рассыпалась на глазах у первого за все это время человека, который не пытался мной распорядиться.

Через пару минут передо мной стояла тарелка. Самая обычная яичница. Самая обыкновенная. И именно поэтому от одного ее вида у меня чуть не защипало глаза. Я так давно не видела ничего простого, земного, не связанного с законами, дарами богов, чужими родами, странствующими девами и драконами, что эта яичница казалась почти издевательски нормальной. И безжалостно напоминала о завтраках, которые готовил мне Костя.

— Попробуйте, пока горячее, — сказал Эйдан.

Я взяла вилку. Осторожно отломила кусочек. Поднесла ко рту. Заставила себя проглотить. Желудок сжался настороженно, будто уже не верил, что мир вообще способен предложить что-то не направленное на страдание. Но через несколько секунд отпустил. Я подняла глаза.

— Очень вкусно получилось.

— Я бы расстроился, если бы после стольких лет практики не сумел справиться с яичницей, — спокойно сказал он.

И я снова, совсем чуть-чуть, улыбнулась. Не широко. Не счастливо. Но уже по-настоящему. Это было крошечное, почти незаметное движение души, но именно в этот момент я вдруг поняла, что впервые за все это время не просто выживаю от часа к часу. Я начинаю возвращаться к себе.

На кухне было тепло, и меня уже клонило в сон, но я решила еще немного посидеть с Эйданом. Мне хотелось узнать побольше о моем неожиданном спутнике, понять, почему он помогает, и есть ли у него семья. А еще лекарь определенно был кладезем информации о мире, в который я попала. Я отодвинула в сторону тарелку с яичницей и взяла в руки чашку с вкусно пахнущим малиновым чаем. Аккуратно взглянув на лекаря, я заметила, что он ест свою порцию, погруженный в мысли.

— У вас есть семья? — спросила я вдруг, сама не сразу поняв, почему именно этот вопрос вырвался первым.

Но Эйдан не удивился. Наоборот, его взгляд прояснился, стал чуть печальнее, а сам лекарь тяжело вздохнул.

— И да, и нет, — ответил он спокойно. — Жены давно нет. Есть сын.

— Ох, простите, — смутилась я.

— Да ничего. Все мы смертны. Как лекарь я это точно знаю, — грустно улыбнулся мужчина.

— А сын тоже здесь? В замке? — Я понимала, что, возможно, излишне любопытна, но мне надо было узнать побольше об этом человеке. Он ведь будет жить рядом и вести мою беременность.

— Нет. — Эйдан чуть помолчал, будто выбирал, сколько именно сказать. — Он давно уехал. Живет в другом государстве.

Что-то в этой фразе слегка зацепило слух. Не сами слова, а то, как они были сказаны. Без трагического надлома, без показной печали, но и без равнодушия тоже. Так говорят о том, к чему привыкли, но не до конца смирились.

— Далеко? — спросила я уже тише.

— Достаточно, — ответил он и наконец повернулся ко мне вполоборота. — Так далеко, что видимся мы реже, чем мне бы хотелось.

Я несколько секунд молчала. Наверное, потому, что в груди вдруг неприятно кольнуло чем-то слишком узнаваемым. Вот оно, это чувство. Когда близкий человек есть, жив, дышит где-то под тем же небом — или почти под тем же, — а ты все равно не можешь просто открыть дверь и до него