Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

— Достаточно далеко.

Я кивнула, не развивая тему. Не потому, что потеряла интерес. Наоборот. Слишком уж неожиданно внутри шевельнулось любопытство, но я уже научилась чувствовать, где собеседник закрывает дверь не грубо, а просто без шума. Значит, пока не время.

— Хорошо, — выдохнула я. — Тогда хотя бы скажите честно: у меня вообще есть шанс?

Он не стал уточнять, о чем именно я спрашиваю. Видимо, и так понял. Вернуться. Не сойти с ума. Не дать себя сломать. Найти путь. Дотянуть до Кости. Сохранить ребенка. Выжить — во всех смыслах сразу.

Эйдан посмотрел на меня долго и спокойно.

— Да, — сказал он наконец. — Но не быстрый. И не простой.

Этого было мало для души и очень много для ума.

Я кивнула и медленно провела пальцами по краю карты.

— Ладно. Значит, будем работать с тем, что есть.

— Это уже разумный подход.

Я уже собиралась свернуть разговор, но одна мысль зацепилась и не отпускала. Слишком уж спокойно он держался. Слишком естественно чувствовал себя и в замке, и рядом со мной, и внутри всех этих драконьих порядков, которые самому ему, похоже, нравились далеко не во всем.

— А как вы оказались в драконьих землях? — спросила я.

Он посмотрел на меня без удивления. Кажется, после моего «расскажите мне все» такие вопросы уже не казались ему ни резкими, ни избыточными. Он чуть откинулся на спинку стула, сложил руки на коленях и на секунду задумался, будто примерял в голове, с какого места начать, чтобы не уйти в историю длиной в полжизни.

— Когда мне было шестнадцать, у меня обнаружилась магия, — сказал он наконец. — Лекарская. Для моей семьи это было событие почти невероятное. Мы не были ни богаты, ни знатны. Обычное среднее сословие, достаточно честное, достаточно бедное, чтобы считать каждую монетку, и достаточно порядочное, чтобы не учить детей красть их у соседей. Кроме меня у родителей было еще трое младших детей, и когда выяснилось, что у старшего сына редкий и, главное, полезный дар, они обрадовались так, будто им в дом лично зашел бог достатка и пообещал больше никогда не уходить.

Я невольно усмехнулась. Картина получалась слишком уж живая. Мальчик с даром, родители, моментально прикидывающие, как именно эта магия может вытянуть всю семью. Очень по-человечески. В любом мире люди, похоже, оставались одинаково талантливы в том, чтобы превращать надежду в долгосрочный семейный проект.

— И вас отправили учиться? — спросила я.

— Разумеется, — спокойно ответил Эйдан. — Такими вещами не разбрасываются. Меня отправили в людскую академию, одну из лучших на тот момент, насколько наша семья вообще могла до нее дотянуться. Почти все, что у родителей было свободного, ушло туда. Не потому, что они были жестоки или расчетливы. Просто они слишком хорошо понимали цену шанса. Если у старшего сына сильный дар, значит, он должен стать не просто хорошим лекарем. Он должен стать таким, чтобы этот дар прокормил не только его самого.

Мне почему-то стало тепло и грустно одновременно. Я слишком ясно увидела этого молодого Эйдана — тонкого, старательного, явно умного мальчишку, на которого вдруг разом легли родительские надежды, будущее семьи и собственный страх не справиться. И, если уж быть честной, кое-что в этой истории было до боли знакомым. Не магия, конечно. Но вот это ощущение, когда на твоей способности, на твоем таланте, на твоем успехе постепенно начинают строить планы сразу несколько человек, мне было понятно слишком хорошо. Мои родители, например, никогда не воспринимали мой талант к рисованию как что-то серьезное. Красиво, мило, девочка рисует — да. Профессия? Жизнь? Деньги? Будущее? Нет, конечно. С их точки зрения, нормальная дочь должна была получить нормальную профессию, желательно такую, чтобы потом не объяснять родственникам на праздниках, почему ребенок, вместо того чтобы быть нормальным человеком, опять сидит с красками. Они хотели отправить меня учиться на юриста. Почему именно на юриста — загадка века. Видимо, в представлении моих родителей это была одна из тех прекрасных профессий, которые звучат солидно, не стыдно и позволяют матери с отцом говорить знакомым: «Наша дочь — юрист», а не мяться и уточнять, что дочь у них, вообще-то, художник.

Я тогда уперлась впервые по-настоящему. Не как подросток, который капризничает назло, а как человек, уже очень хорошо понимающий, что если сейчас уступит, то потом проживет не свою жизнь. Родители поставили условие, как им тогда казалось, совершенно разумное и даже великодушное: вот выиграешь международный конкурс по художественному рисунку, получишь признание, тогда мы еще поговорим. По их логике это звучало как честная сделка. По моей — как красивая форма отказа, потому что кто вообще в восемнадцать лет выигрывает международные конкурсы по щелчку пальцев, особенно если до этого тебя годами учили считать свое настоящее желание красивым, но бесполезным приложением к жизни. Конкурс я, конечно, не выиграла. Помню тот день до сих пор: сидела на краю кровати, смотрела в экран и вдруг так ясно поняла, что если сейчас снова соглашусь жить по чужим условиям, то потом уже не выберусь.

В восемнадцать лет я собрала вещи и уехала в другой город — в Казань. Выбрала художественное училище, точнее, колледж искусств, потому что это было единственное место, куда я могла реально поступить и где меня учили бы не «удобной профессии для спокойной жизни», а тому, что я любила с детства. Денег было впритык, уверенности — примерно как у человека, который прыгает с пирса, не умея толком плавать, но уже понимая, что стоять на берегу еще страшнее. Я отучилась, потом снимала квартиру, работала из дома, рисовала, параллельно подрабатывала офис-менеджером, чтобы хватало на еду, аренду и жизнь без героического умирания за мечту. И только к двадцати семи годам я наконец дошла до того, что смогла назвать себя художником без внутреннего стыда и оговорок. Полноценным. Настоящим. Тем, который зарабатывает достаточно, чтобы жить уже не между делом, не на сдачу от нормальной работы, а именно на свои картины.

— Вам это нравилось? — спросила я, возвращаясь из воспоминаний. — Учеба, ожидания, вот это все?

Он чуть заметно улыбнулся.

— Учеба — да. Ожидания — не всегда. Но в шестнадцать лет редко думаешь о тонкостях душевного равновесия, когда тебе впервые в жизни открывается возможность выйти за пределы той жизни, которую ты считал единственно возможной.

Я медленно кивнула. Это тоже было честно. В юности мало кто умеет сказать себе: подождите, а не слишком ли много вы сейчас на меня навесили. В юности обычно думаешь: отлично, значит, надо просто