Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

— А потом? — спросила я.

— Потом была по-прежнему академия, обучение там долгое: целых семь лет, — сказал он. — Много лет учебы, практики, дежурств, ошибок, за которые, к счастью, не всегда платят чужой жизнью, и экзамен на выходе. Обычный лекарь после него просто получает место и идет служить там, куда определят или куда сам сумеет устроиться. Но если сила дара оказывается выше среднего, тебе дают право выбора. Не абсолютную свободу, разумеется, но возможность выбрать, кому именно ты будешь служить. В человеческих землях. В эльфийских. У храмов. Или в драконьих домах.

Я чуть подалась вперед.

— И вы выбрали драконов?

— Да.

— Почему?

Он не сделал паузу. Ни красивой, ни трагической. Значит, ответ был давно продуман и принят внутри себя без желания выглядеть лучше, чем есть.

— По очень простой причине, — сказал он. — Драконы платят золотом. И платят много.

Я невольно коротко хмыкнула. Прямота этого ответа мне понравилась, наверное, даже больше, чем понравилась бы какая-нибудь благородная история про долг, призвание и тонкую тягу к редкой магической культуре.

— То есть никакой романтики? Никакого «я с детства мечтал лечить в высоких башнях древнего драконьего рода»?

— Боюсь, нет, — сухо ответил он. — Я хотел обеспечить свою семью. Хотел, чтобы у родителей наконец появились деньги не только на хлеб и одежду. Хотел, чтобы младшие учились, а не выбирали между ремеслом и удачным браком. Хотел, чтобы в доме впервые за много лет можно было не считать каждую монету. Драконьи земли были самым выгодным выбором. Поэтому я сделал именно его.

Я смотрела на него молча. И опять ловила в его словах то, что все больше начинало меня подкупать: он не притворялся лучше, благороднее или возвышеннее, чем был. Не рассказывал о себе как о мученике. Не превращал обычную человеческую необходимость в красивую легенду. Просто говорил как есть.

— И вас приняли? — спросила я.

— Приняли, — кивнул он. — Дар у меня был сильный, особенно для человека без родовой магической линии. А драконьи дома умеют ценить полезные вещи. В том числе людей, если те достаточно редки, чтобы приносить выгоду.

— Чудесная формулировка, — пробормотала я. — Умеют ценить полезные вещи. Очень… по-драконьи.

— Да, — спокойно согласился он. — Вполне.

На секунду между нами повисла тишина. Я провела кончиком пальца по краю карты и почему-то очень ясно представила себе молодого Эйдана, приезжающего сюда впервые: чужие земли, драконьи дома, старые башни, золото, которое пахнет возможностью, и цену, которую он, вероятно, тогда еще не умел до конца просчитать.

— И вот вы до старости служите дракону? — спросила я.

— Сначала одному дому, потом его наследнику, теперь Ардену, — ответил он. — В этом смысле — да. Так и вышло.

Я чуть прищурилась. Вопрос, который родился следующим, был, возможно, не самым осторожным, но после последних дней я как-то вообще перестала особенно церемониться там, где чувствовала, что человек способен выдержать прямоту.

— Так вы ему, получается, преданы абсолютно?

Эйдан посмотрел на меня очень спокойно. И в этом спокойствии вдруг появилось что-то более глубокое, чем раньше. Не холод. Не осторожность. Скорее усталое знание человека, который видел слишком много, чтобы легко разбрасываться словами вроде «верность» и «преданность».

— Нет, — сказал он.

Я даже моргнула.

Он произнес это без вызова, без страха, без желания казаться независимым героем. Просто как факт. А потом чуть опустил взгляд на свои руки и продолжил тем же ровным голосом:

— За свою долгую жизнь я понял одну вещь, Алина. Драконы умеют желать, умеют владеть, умеют ценить, умеют быть щедрыми, когда это отвечает их интересу, и умеют защищать то, что считают своим. Но любить по-настоящему, по-человечески, так, чтобы ставить другого выше собственного достоинства, собственной выгоды и собственного права, — нет. Не умеют. Или умеют так редко, что я за все эти годы не спешил бы делать на это ставку.

У меня внутри будто что-то тихо щелкнуло. Не потому, что я вдруг получила исчерпывающую моральную характеристику всей драконьей расы — это было бы слишком удобно. А потому, что услышала вслух то, что сама уже чувствовала в Ардене, но пока не умела так ясно назвать. Он может захотеть. Может присвоить. Может назвать своей. Может даже обеспечить, защитить, окружить золотом и законом. Но это все не равно тому, что было у меня с Костей. Совсем не равно.

— Значит, вы остались преданы только себе? — тихо спросила я.

Эйдан покачал головой.

— Не только. Я остался предан себе, своей жене и своему сыну. Это гораздо надежнее, чем отдавать душу в придачу к службе.

После этих слов мне почему-то стало очень тихо внутри. Не в плохом смысле. Просто как бывает, когда наконец слышишь фразу, которая встает в нужное место и замыкает сразу несколько мыслей. Я смотрела на него и все яснее понимала, что этот человек опасно мне нравится. Не как мужчина, господи упаси. Как человек, рядом с которым не нужно выживать каждую секунду. Как человек, который слишком много понимает про цену выбора, цену службы и цену любви, чтобы разговаривать со мной пустыми словами.

— Ваша жена была счастливой женщиной, — сказала я раньше, чем успела подумать, насколько это уместно.

Он не улыбнулся. Но лицо у него стало мягче.

— Иногда да, — ответил он. — Иногда, думаю, ей очень хотелось меня придушить. Что, в сущности, тоже форма живого брака.

Вот тут я не выдержала и тихо рассмеялась.

— Это, по крайней мере, звучит правдивее, чем половина местных красивых легенд.

— Правдивые вещи редко так уж красивы, — заметил он.

— И все же именно им почему-то веришь больше.

Эйдан кивнул, принимая это без спора. Потом перевел взгляд на карту, аккуратно свернул ее и положил на край стола.

— Вам нужно отдыхать, Алина. Информации для одного вечера более чем достаточно.

— Согласна, — вздохнула я. — Еще немного, и я начну смотреть на этот мир не как на кошмар, а как на очень плохо организованную систему.

— Это уже шаг вперед.

— Или шаг к нервному срыву нового типа. Более образованному.

На этот раз он все-таки улыбнулся. Не широко, не весело, а так, как улыбаются люди, которым неожиданно пришлась по душе чужая упрямая живость.

— Это я тоже, пожалуй, переживу.

Я поднялась из-за стола медленно, потому что тело, к сожалению, не поддерживало мой внутренний подъем с той же готовностью, с какой голова уже неслась строить планы. В ногах снова появилась знакомая слабость, в висках слегка потянуло, и я с раздражением подумала, что организм очень не вовремя решил напомнить: милая, ты, может, и