Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

мне снова восемнадцать и я впервые в жизни встретила кого-то, от одного взгляда которого внутри начинает твориться совершенно несанкционированный бардак. Только мне было не восемнадцать, а двадцать четыре, а все происходящее все равно выбивало почву из-под ног с той же легкостью.

Именно поэтому я и сбежала.

Потому что еще немного — и я осталась бы. Еще танец. Потом разговор. Потом, может быть, прогулка. Потом имя. Потом номер телефона. Потом я бы уже не смеялась на набережной над собственной глупостью, а сидела бы где-нибудь рядом с ним и всерьез думала, что эта ночь хочет стать началом чего-то большого. А у меня на тот момент не было ни сил, ни желания начинать большое с первого взгляда. Я вообще приехала в отпуск.

Хотя, если быть честной до конца, сережку я оставила не только из кокетства. Я оставила ее, потому что хотела, чтобы у этой истории был шанс меня догнать.

На следующий день я проснулась с ощущением, что прошлый вечер мне, возможно, просто слишком красиво приснился. Такое иногда бывает: событие еще не успело стать воспоминанием, а уже выглядит нереальным, будто его немножко подкрасили изнутри. Я лежала на спине, смотрела в потолок своей старой комнаты у родителей и пыталась понять, что именно чувствую. Смущение? Да. Удовлетворение от собственной выходки? Тоже да. Любопытство? Еще какое. А еще — совершенно дурацкое, щекотное ожидание, которого, по идее, быть уже не должно, потому что я сама же и сбежала, предварительно разыграв из себя загадочную даму с сережкой вместо хрустальной туфельки.

Мама с утра уже шуршала на кухне, отец возился во дворе, где у них все всегда пахло солнцем, землей, мокрым шлангом и чем-то цветущим. Наш маленький домик в Сочи был не роскошным, не идеальным, но таким родным, что даже сейчас, лежа в постели и вспоминая темные глаза незнакомца с танго, я чувствовала себя здесь в безопасности. Во дворе росли апельсиновые деревья, вдоль дорожки цвели кусты, за которыми мама ухаживала с такой серьезностью, будто у нее там не цветник, а дипломатическая миссия. Соседский кот по утрам всегда проходил через наш забор с видом инспектора, пришедшего проверить, все ли на месте. И, если честно, я очень любила это место. Особенно в такие дни, когда солнце вставало рано, воздух уже к девяти утра был теплым, а море звало так настойчиво, что сопротивляться ему было невозможно.

Конечно, я пошла купаться.

Море утром было совсем другим, чем ночью. Честнее. Светлее. Без флера, без музыки, без длинных теней и опасных мужских рук на спине. Обычное южное море, сверкающее, ласковое, шумное, с мокрой галькой под ногами и солнцем, которое быстро превращало кожу в теплую, соленую память о лете. Я плавала долго. Намеренно долго. Так, чтобы голова освободилась от лишнего, чтобы тело устало правильно, по-хорошему, а не от бессонницы, нервов и странного внутреннего жара. Лежала на спине, смотрела в небо и пыталась убедить себя, что один танец, три взгляда, черный костюм и оставленная сережка — это, конечно, красиво, но вовсе не повод начинать вести себя как героиня романа.

Не помогло.

Стоило мне закрыть глаза, как я снова видела его ладонь, протянутую ко мне в полумраке зала, слышала это спокойное «Потанцуем?» и чувствовала то первое движение, с которого началась вся моя вчерашняя глупость.

Я выбралась из воды уже ближе к полудню, обсохла на солнце, собрала волосы в небрежный узел, набросила легкое платье поверх купальника и пошла домой пешком. Не потому, что было далеко, а потому, что мне хотелось еще немного пройтись по знакомым улицам, подышать этим воздухом, в котором смешивались соль, нагретый камень, цветущие деревья и запах чьего-то кофе из открытого окна. Сочи вообще умеет делать вид, будто жизнь — это не набор проблем, дедлайнов и сложных разговоров, а сплошная прогулка к морю в красивом платье. Очень опасное качество у города, между прочим.

Когда я свернула к нашему дому, солнце уже поднялось высоко. Калитка была приоткрыта, за забором виднелись знакомые кусты с цветами, апельсиновые деревья и старая деревянная лавочка у дорожки, на которой отец любил сидеть вечером с газетой, а мама — с чашкой чая и видом человека, который наконец-то всех выгнал и теперь имеет право просто смотреть на листья.

И именно на этой лавочке сидел он.

Тот самый парень.

Черный костюм, конечно, сменился на более нормальную дневную одежду, но осанку я узнала бы и со ста метров. Он сидел спокойно, чуть откинувшись назад, будто не вторгся в чужое пространство, а просто ждал там, где был уверен, что его обязательно заметят. И, надо отдать ему должное, выглядел при этом так уместно, будто с самого начала принадлежал и этой лавочке, и этому двору, и моему слишком резко сбившемуся дыханию.

Я остановилась прямо у калитки.

Наверное, надо было что-то сказать. Что-нибудь взрослое, остроумное, собранное. Например: «Вы с ума сошли, как вы меня нашли?» Или: «Это уже слегка пугает». Или хотя бы просто: «Здравствуйте». Но вместо этого я стояла и смотрела на него с тем предательским ощущением, когда внутри все уже понеслось вперед, а снаружи ты еще пытаешься сохранить лицо.

Он поднял голову, увидел меня и улыбнулся. Не широко. Не нагло. Той самой редкой улыбкой, которая не делает мужчину мягче, а только сильнее подчеркивает его уверенность.

А потом сказал:

— Я вас нашел, Золушка.

И вот тут я пропала окончательно.

Нет, внешне я, разумеется, удержалась. Не ахнула, не схватилась за сердце, не уронила пляжную сумку в кусты. Но внутри у меня все разом вспыхнуло — вчерашний смех на набережной, оставленная сережка, музыка, танец, его взгляд, мои дурацкие мысли о том, что я, возможно, не против, чтобы эта история меня догнала. Ну вот. Догнала.

Я медленно вошла во двор, закрыла за собой калитку и только тогда позволила себе ответить. Голос, к счастью, прозвучал ровно.

— А вы, я смотрю, человек с пугающе серьезным отношением к сказочным сюжетам.

Он перевел взгляд на мою сумку, на мокрые после моря волосы, на босоножки в руке и снова на лицо.

— Вы оставили сережку на столе.

— Правда? — невинно спросила я. — Как рассеянно с моей стороны.

Он слегка склонил голову. В его глазах уже появилось то тихое веселье, которое мужчина обычно позволяет себе только тогда, когда уверен: женщина все понимает не хуже него.

— Не настолько рассеянно, чтобы я вам поверил.

И, честно говоря, это было даже лучше, чем если бы