Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

— И я его люблю не за что-то одно, — сказала я совсем тихо. — Не за силу, не за красоту, не за надежность по отдельности. Я люблю его целиком. Со всем. С тем, как он молчит. С тем, как смотрит. С тем, как иногда хмурится сильнее, чем нужно. С тем, как ворчит. С тем, как держит меня за руку. С тем, что рядом с ним мне никогда не приходилось угадывать, нужна ли я ему. Я это просто знала.

Во дворе стало очень тихо.

Даже птицы в саду, кажется, решили, что сейчас лучше не вмешиваться.

Арден стоял напротив меня неподвижно, и по его лицу по-прежнему почти ничего нельзя было прочитать. Но я уже достаточно его узнала, чтобы увидеть: мой ответ задел. Не ранил красиво. Не вызвал громкой реакции. Хуже. Он заставил задуматься.

— Это… редкое чувство, — произнес он наконец.

— Да, — ответила я и почувствовала, как улыбка на моем лице становится еще мягче. — Именно поэтому я за него и держусь.

Он еще несколько секунд смотрел на меня молча. И в этот момент мне вдруг стало почти жаль его. Не как мужчину, который безответно влюбился. Нет, до такой банальности тут было еще далеко. А как человека, который, кажется, впервые столкнулся не с отказом от брака, не с упрямством, не с чужой истерикой, а с чем-то, что не объясняется ни страхом, ни выгодой, ни временем. С любовью, которая не торгуется.

Очень неприятная вещь для того, кто привык, что почти все в мире можно переиграть.

— Вы говорите о нем так, — медленно произнес Арден, — будто он уже победил меня, не появившись здесь ни разу.

Я посмотрела на него спокойно.

— Он не соревнуется с вами, Арден. Вы просто изначально не в одной истории.

И вот после этого тишина стала совсем острой.

Арден ничего не ответил.

Он просто смотрел на меня еще несколько секунд — слишком спокойно для дракона, которому только что не просто отказали, а объяснили, что он в этой истории вообще не соперник. Потом чуть склонил голову, то ли прощаясь, то ли ставя мысленную точку в разговоре, и развернулся так резко, что темная ткань его сюртука коротко качнулась у колен.

Ни упреков. Ни холодных обещаний. Ни последних красивых фраз о том, что время все расставит по местам.

Он просто вышел.

Спустился с крыльца, не оглядываясь, прошел через двор той же ровной, собранной походкой, которой, кажется, ходил всегда — даже тогда, когда внутри у него, возможно, уже начинал рушиться тщательно выстроенный порядок вещей. Слуги молча расступались перед ним. Лисса прижимала к груди букет с таким видом, будто держала в руках не цветы, а остатки чьей-то неудавшейся дипломатической миссии. Я стояла на ступенях и смотрела, как Арден садится в карету, коротко бросает что-то кучеру и захлопывает за собой дверцу.

Через секунду экипаж тронулся с места.

Арден

Карета качнулась, выезжая за ворота, и только тогда Арден позволил себе закрыть глаза.

Ненадолго. Всего на несколько ударов сердца. Ровно настолько, чтобы собрать в себе раздражение, досаду и ту неприятную внутреннюю тяжесть, которую он не любил ощущать ни в делах, ни в людях. Потом снова открыл глаза и уставился в окно, за которым медленно поплыли деревья, каменная ограда, полосы света на дороге и спокойный пейзаж его собственных земель, раздражающе не соответствующий тому, что происходило у него внутри.

Он был уверен, что поступает правильно.

Не в смысле чувств — Арден не имел обыкновения называть чувствами то, что еще не прошло через разум и не было проверено на прочность. Но в смысле тактики, наблюдения, человеческой логики, если уж брать во внимание ту часть мира, которая касалась не войска, не договоров и не власти, а женщины, найденной у его стены. Первое впечатление действительно вышло скверным. Он это признал. Не вслух — вслух подобные вещи он признавал редко, — но для себя достаточно ясно. Он вошел к ней тогда как человек, привыкший объявлять решения, а не предлагать их. Озвучил порядок вещей, очевидный для его мира, и столкнулся не с плачем, не с мольбой, не с обычным женским страхом, а с оскорблением. С живой, яростной личной обидой. Уже тогда нужно было понять, что привычный ход здесь не сработает.

Поэтому он сменил его.

Дал ей время. Принес книги. Не отнял их, когда стало ясно, что она умеет читать древний текст. Признал закон, когда беременность подтвердилась. Вывел ее из замка быстро и без унизительной борьбы. Предоставил дом. Оставил лекаря. Сегодня привез цветы и книги — не ради пустого ритуала, а как знак. Жест. Попытку показать себя не только как хозяина земли и источник принуждения, но и как мужчину, способного действовать иначе.

Арден знал, как выглядит ухаживание в его мире. Знал, что женщины ценят знаки внимания, постоянство, уважение к пространству, готовность мужчины выйти из роли власти и подать себя в роли выбора. Он не был наивен настолько, чтобы ждать немедленного смягчения. Но рассчитывал хотя бы на сдвиг. На трещину. На то, что Алина начнет смотреть на него не только как на беду, но и как на мужчину, которого можно со временем хотя бы допустить ближе.

Вместо этого она заговорила о другом мужчине так, что у нее изменилось лицо.

Вот что раздражало сильнее всего.

Не сами слова. Слова можно произнести из гордости, упрямства, желания задеть. Он слишком долго жил среди людей, чтобы принимать каждую фразу за истину только потому, что она сказана твердо. Но лицо… улыбка… та мягкость, которая появилась у нее, когда она произносила это странное имя — Костя, — это уже не было ни упрямством, ни красивой позой. Такую нежность невозможно разыграть ради спора. Ее можно только носить в себе.

Арден медленно сжал руку на подлокотнике кареты.

Он спрашивал не из ревности. Во всяком случае, не из той примитивной ревности, которую испытывают мужчины, столкнувшись с чужим именем рядом с женщиной, уже мысленно записанной в свою. Его интерес был другим. Почти холодным. Почти исследовательским. Он хотел понять силу противника. Хотел увидеть, что именно удерживает Алину так крепко, что ни закон, ни положение, ни безопасность, ни власть не кажутся ей хоть сколько-нибудь сопоставимыми.

И понял.

Не до конца, нет. До конца это, пожалуй, невозможно понять тому, кто не жил внутри такого чувства. Но достаточно, чтобы ощутить: ее мужчина не был для нее просто любимым. Он