Невеста поневоле, или как отказать дракону - Анастасия Энковская

Я проснулась с улыбкой на лице.

Не с той глупой, бессмысленной улыбкой, которая иногда остается после обрывка хорошего сна и исчезает через секунду, стоит только открыть глаза и вспомнить реальность. Нет. Эта была другой. Теплой, живой, почти болезненной в своей нежности. Я еще лежала с закрытыми глазами, не двигаясь, и слишком ясно помнила все — музыку, красное платье, темный зал, его протянутую руку, танго, от которого у меня тогда подкашивались не ноги даже, а что-то гораздо опаснее, глубже. Потом сережку на столе, свой побег, смех на набережной, его спокойное «Я вас нашел, Золушка». Господи. Ну почему даже во сне это звучало так, что у меня до сих пор внутри все сжималось?

Я медленно открыла глаза и уставилась в чужой потолок. Свет был мягкий, утренний, дом тихий, за окном, кажется, шелестел сад. Реальность никуда не делась. Другой мир, чужая земля, ребенок под сердцем, дракон со своими правами на меня, как на удачно найденный предмет интерьера с функцией деторождения. Все это оставалось при мне. Но сон все равно успел сделать свое дело. Он не просто напомнил мне о Косте — я и так о нем не забывала ни на секунду. Он вернул мне нас. Не боль потери, не страх, не ту безнадежную тоску, которая душила меня в первые дни, а именно нас. Живых. Настоящих. Таких, какими мы были до всего этого кошмара.

Я перевернулась на бок, подтянула одеяло выше и положила ладонь на живот уже почти привычным жестом. Наверное, именно это и было самым страшным и самым спасительным одновременно: я помнила не только как люблю его, но и за что. Не в общем красивом смысле — ах, великие чувства, судьба, неземная связь, — а в самом обычном, земном, человеческом. За то, как он смотрел. За то, как молчал рядом. За его руки. За его надежность. За то, что рядом с ним не нужно было играть ни в сильную женщину, ни в загадочную, ни в удобную. Можно было просто быть собой — ехидной, упрямой, уставшей, злой, веселой, какой угодно — и он не пугался. Не пытался переделать. Не объяснял, как мне будет правильнее жить. Просто был рядом.

Я тихо выдохнула и прикрыла глаза снова. Странно, но именно сон о знакомстве особенно ясно напомнил мне одну вещь: я полюбила Костю не потому, что он был удобным. Не потому, что красиво ухаживал, идеально подходил по всем параметрам или появился в правильный момент. А потому, что рядом с ним меня сразу будто собрали точнее, чем я была до него. Даже тогда, в самом начале, в этом танго, в его взгляде, в том, как он меня нашел после моей идиотской выходки с сережкой, уже было что-то неотвратимое. Не сладкое. Не легкое. Настоящее. И, наверное, именно поэтому я сейчас так цеплялась за эти воспоминания. Потому что они были не утешением. Они были доказательством. У нас с ним было не что-то мимолетное, не отпускной роман, не красивый эпизод, который жизнь рано или поздно смоет. У нас было то, за что стоит рвать пространство между мирами.

Впрочем, почему было. Есть. И будет дальше. Потому что Костя ищет способ прорваться и найдет меня. Один раз уже нашел, а значит, и во второй у него получится.

Я снова погладила живот и уже совсем тихо, почти шепотом сказала:

— Видишь? У твоей мамы вообще не было шансов. Я бы все равно влюбилась в твоего папу.

И только после этого наконец села в постели, все еще улыбаясь.

Улыбка держалась на губах даже тогда, когда я уже умывалась холодной водой и пыталась привести волосы в порядок. Вчерашняя ночь не избавила меня ни от дракона, ни от чужого мира, ни от необходимости думать, как отсюда выбираться, но все равно что-то во мне сдвинулось. Тоска никуда не делась. Страх тоже. Только теперь поверх них легло другое чувство — почти упрямое знание, что Костя не растворился в боли и потере, не превратился в недостижимую святую реликвию, которой положено только тихо страдать. Он был живым. Моим. Настоящим. А значит, и я должна была оставаться живой, а не красиво угасающей героиней в плену обстоятельств.

К завтраку я спустилась уже одетой и собранной настолько, насколько вообще можно быть собранной в данных обстоятельствах. На мне было одно из местных платьев — светлое, мягкое, не слишком нарядное, но вполне приятное телу. Волосы я заплела в косу, оставив пару прядей у лица, потому что полностью гладкие прически никогда не делали меня красивее, а только придавали вид слишком правильной учительницы литературы. И, честно говоря, в это утро мне хотелось чувствовать себя не жертвой обстоятельств, не странствующей девой, не законной проблемой Ардена, а просто собой. Хотя бы настолько, насколько здесь это вообще было возможно.

Столовая встретила меня запахом свежего хлеба, сливочного масла и ягодного варенья. Окно было открыто, из сада тянуло теплым утренним воздухом, и на секунду все это опять опасно напомнило мне обычную земную жизнь, в которой утро могло быть просто утром, а не новым раундом в партии с драконом. На столе уже стояли чайник, тарелки, тонко нарезанный сыр, фрукты и каша, на которую я посмотрела с тем уважительным сомнением, какое испытывает человек к еде, способной либо спасти его день, либо испортить его окончательно.

Эйдан уже сидел за столом и просматривал какие-то бумаги. При моем появлении он поднял голову и, к счастью, не стал комментировать мою физиономию в духе «вы выглядите лучше» или «вы хорошо спали», хотя, думаю, и то и другое было заметно.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — кивнула я.

Я вздохнула и потянулась к чашке. Чай был горячий, крепкий и, к счастью, не травяной. Я сделала глоток и почувствовала, как в голове становится чуть яснее.

— Есть новости? — спросила я.

— Бумагу и часть книг принесут к полудню. Я также отправил за картами. Что до всего, что касается переходов между мирами, — тут придется подождать дольше.

— Ждать я уже умею, — пробормотала я. — Не сказать, что горжусь этим навыком, но он у меня стремительно развивается.

Эйдан уже собирался что-то ответить, когда снаружи, со стороны двора, послышался шум. Слуги начали двигаться чуть быстрее и чуть тише одновременно, потому что приехал кто-то, перед кем положено изображать организованную жизнь.

Я замерла с чашкой в руке. Эйдан поднял голову и посмотрел в сторону окна.

— Надо же, — сказал