Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Слова прозвучали как вызов, но что-то внутри меня ликовало.

— Он заинтригован, – услышав довольный тон бабки, я вдруг поняла, что всё сказанное мной было ее словами. – Он увидел в тебе не просто глупую девчонку, не просто раздражающую марионетку. Он увидел… слабую женщину. Не просто же так женские слезы считаются самым сильным оружием в мире... Особенно когда это слезы прекрасной юной леди с ангельскими чертами лица и правильными словами на устах».

Чувствую, как дрожат мои пальцы, сжимающиеся в кулаки под тяжестью расшитого подола.

– Ваше Величество, – мой голос звучит непривычно тонко, почти как шепот. – Я прошу лишь малости. Всего лишь до праздника. До бала. Дайте мне немного воздуха... Чтобы я могла подготовиться и предстать перед вами в достойном вас обличае.

Он молчит. Я вижу, как напрягаются мышцы на его челюсти, как сжимаются его губы.

– Я обещаю. На балу вы увидите меня другой. Если… если вам не понравится то, что вы увидите, я склоню голову. Я отдамся судьбе. В ваши руки. Безропотно.

Он разражается смехом. Громким, раскатистым, полным издевки.

– Помешательство, – он выдыхает, все еще смеясь. – Интересно, чем же закончится ваше помешательство, моя юная императрица.

Он подходит. Слишком близко. Я чувствую жар, исходящий от него. Его рука грубо ложится мне на шею, другая – на щеку. Я замираю, чувствуя, как кровь стынет в жилах. В его глазах – пламя раздора и предвкушения. Ужас снова подступает к горлу, но я заставляю себя дышать. Глубоко. Ровно. Я должна выдержать этот взгляд. Этот натиск.

– Хорошо, – его голос звучит уже не так угрожающе, скорее предвкушающе. Большой палец его руки скользит по моим губам и на мгновение приопускает нижнюю губу, скользит по ней. В ожидании скорой боли я смиренно жду, но он отстраняется. Резко. Я чувствую, как ослабевает хватка, как возвращается воздух в легкие.

– Можешь идти, – бросает он через плечо. – Постарайся, Розалинда.

Во мне вспыхивает волна торжества.

Всё... На этом всё? Не будет многочасовых мучений, не будет рек пролитых слез, моего унижения.

Нужно бежать прочь, как быстрее и дальше от этого человека.

— А ну-ка стоять, – вдруг осекает попытку моего бегства бабка, и я, не успевшая даже шелохнуться, застываю на месте. – Ты – Императрица. Ты не можешь бежать сломя голову, как шаловливая школьница!».

Делаю глубокий вдох, затем поклон, стараясь держать гордую осанку, и только потом, под строгое наставление бабки, с высоко поднятой головой направляюсь к двери. Шаг за шагом. Как подобает Императрице.

Глава 7.1 Первое зернышко

Розалинда Винтеборн

Шумные шаги свиты и мир вокруг, вдруг ставший невыносимо тяжелым. В груди, где прежде билось сердце, сейчас поселялась тьма, а страх зажимал горло, как удавка. Тысячи мыслей, как неуправляемые птицы, метались в моей голове, от которых я не могла отделаться.

— Розалинда, всё будет хорошо. Главное, держи себя в руках.

Я старалась не обращать внимание на проходящих мимо придворных, пока шла к восточному дворцу, когда неожиданно столкнулась с герцогиней Кальвини.

– Ваше Величество, вы выглядите неважно, – обронила она, нахмурив брови. Она заметила мой метающийся, ослабленный взгляд.

— Не показывай ей свою кислую мину! — мысленно упрекала меня старуха.

– Герцогиня Кальвини, – произнесла я, стараясь говорить уверенно, – ваша забота мне приятна, но я просто немного утомлена.

— Отлично, – одобрительно. – Надо бы пригласить ее...

– Завтра, – опережая бабку, выдала я, перебросив короткий взгляд на герцогиню, – как насчет чаепития? Мне бы хотелось обсудить некоторые важные вопросы.

Рейчел выглядела настороженной, но в глазах женщины я уловила искру понимания, о чем пойдет речь. Она всё еще жаждала объяснений касаемо той ситуации с отравлением, но мой напор, вероятно, сбил её с толку.

– С удовольствием, – ответила она после небольшой паузы.

Мы простились после короткой дежурной перекличке любезностями, и по мере того, как она удалялась, я вновь оказалась одна со своими мыслями. Так тихо и незаметно во мне будто закрался ядовитый страх.

Если она не поверит мне, то я рискую быть раздавленной слухами. Останусь в немилости у ее светлости, а значит, и у большинства придворных, следующих ее настроениям. Но даже не это терзало мою душу, как то, что удалось бабке. Она сумела каким-то волшебным образом подчинить меня своей воле, будто бы стала мной. Завладела моим телом и рассудком... Это пугало. Я едва успевала открывать рот, когда она начала говорить моими устами. Несмотря на внутреннюю радость от маленькой победы, я чувствовала, что теряю себя.

— Он ужасен, Розалинда. Теперь мне понятно откуда ноги растут. Ты главное успокойся, отдохни хорошенько.

Тревога вновь накатила волной, ведь завтрашний день принесёт с рассветом новые испытания, а значит, и бороться за свою душу мне предстоит ещё много раз.

***

Она стояла у окна своей роскошной резиденции, но не видела ни позолоты рам, ни дорогих гобеленов за спиной. Её взгляд был прикован к осеннему саду за стеклом. Увядающему, но от этого лишь более честному и прекрасному в своей пронзительной печали. И даже эта картина возвращала мысли к одному образу: к лицу императрицы Розалинды, увиденному на лестнице. Не к лицу — к маске живого ужаса. Тот взгляд был не просто испуганным. Он был помрачённым. В южном лике читалась немая агония, столь далёкая от холодного величия, которого от неё требовал двор.

Её золотые волосы, рассыпанные как шёлк, ангельские черты — всё разбивалось о эту жутковатую пустоту. Так не убегают от мелкой неприятности. Так спасаются бегством от пропасти.

Рейчел пыталась выстроить логическую цепочку.

Дело явно крылось в тех интригах, сплетнях распространяющихся, как плесень в подвале дворца. Кто-то или что-то довело девушку до такого состояния.

Но едва она начала погружаться в эти мрачные догадки, дверь в гостиную тихо открылась.

Вошёл дворецкий. С бесшумным поклоном протянул герцогине на серебряном подносе письмо. Конверт, шероховатый от дорожной пыли, был помечен знакомой рукой.

Мысли о дворцовых проблемах мгновенно разлетелись, как сухие листья.

Строки, начертанные рукой её младшего сына две недели назад, опалили сердце внезапной, острой радостью. Он возвращался. Кампания приостановлена. Восемь долгих лет разлуки, восемь лет тихой, ежедневной материнской тревоги подходили к концу.

— Какая чудесная весть… — вырвался у неё сдавленный, искренний