Месть и любовь травницы - Эмма Серсанд

– Нужно принести воды, – сказала я вместо ответа господину Пэй и отвела спокойно глаза, голос даже не дрогнул, хотя внутри у меня всё тряслось от злости. – Для питья и для промывки. Я быстро принесу.

Я вышла, отошла на пару шагов, задышала глубоко, чтобы успокоиться и услышала за спиной его недовольное, капризное:

– Деревенщина. Не обучена даже этикету. – Пауза. Потом тише, но всё равно отчётливо: – Но лицом и правда ничего. Откуда в этой глуши такой цветочек?

Я прижалась спиной к холодной стене лачуги, закрыла глаза и замерла, слушая, как колотится сердце.

Ветер доносил слова сквозь щели, лачуга была старая, щелей много.

Сначала внутри была тишина, а потом раздался негромкий голос Гу Ширэна, глухой, с ударением на каждом слове, будто он взвешивал их каждый раз перед тем, как произнести:

– Ты бы поосторожнее с ней, Цзынью.

– Это ещё почему? – голос Пэя слабый, но наглый. Боль ничему его не научила.

– Она тебя от смерти спасла. Не пристало так… с девушкой.

– Я и сказал – награжу. Чего тебе ещё?

Глава 12

Я представила, как Гу Ширэн сжимает челюсти, как перекатывает желваки. Как он смотрит на этого беловолосого аристократа, который даже лежа с разорванным бедром умудряется разговаривать свысока.

– Наградишь, – глухо сказал Гу Ширэн. – Только это не похоже на награду.

– Ну конечно награжу, – голос Пэя оживился, заструился теплым маслом.

Я услышала, как он завозился на топчане, устраиваясь поудобнее, и снова застонал от боли.

– Возьму ее в столицу, моя мать как раз искала себе прислужницу, молодую толковую служанку. А эта… она лечить умеет. Пригодится. А если окажется умницей…

Пауза. Я услышала, как он усмехнулся. Эту усмешку я узнала бы из тысячи – скользкую, самодовольную, мужскую.

– В младшие наложницы возьму. Такой цветок в этих лесах пропадает. Не место ей в этой дыре.

Тишина. Долгая, тяжёлая тишина. Потом снова раздался голос Гу Ширэна

– Ты её даже не спросил. Хочет ли она такую награду.

– Что значит – хочет?

Господин Пэй кашлянул, застонал от боли, пронзившей рану.

Я услышала, как Гу Ширэн шагнул к нему, наверное, поправил повязку или подал воды. Пэй через несколько секунд заговорил снова уже слабее, но не потеряв своей масляной сладости в голосе:

– Какая девка не захочет попасть в дом господина Пэя? Ты, Ширэн, всегда был слишком мягок. Слишком много думаешь о простолюдинах. Они и думать-то не умеют, чего им кланяться, да деньги совать?

Если я возьму её в дом, она будет есть с моего стола, спать под моей крышей. Какой дуре такое не понравится?

Гу Ширэн не ответил, в хижине повисла тишина.

Я стояла за дверью и медленно, глубоко дышала, считая вдохи, чтобы успокоиться. Один. Два. Три. Четыре. Пять.

Воздух был холодным, пахло приближающейся осенью и прелыми листьями, я смотрела на свои руки, они дрожали от злости.

В прошлой жизни я не слышала этого разговора.

В прошлой жизни я заливалась краской от его улыбки, ловила каждое слово как милость, считала себя счастливейшей на этой земле, потому что сам господин Пэй обратил на меня внимание.

Я перебирала в памяти каждую фразу, каждую улыбку, каждый взгляд, я ждала его как праздника. И когда он через два года оболгал меня и приказал повесить, я всё ещё любила его.

Я стояла на эшафоте с верёвкой на шее, и думала, что это ошибка, что он не мог так со мной, потому что он хороший, потому что я его лечила, потому что он улыбался мне, потому что…

Потому что я была дурой.

Он всегда был неблагодарным подлецом, просто раньше я смотрела, но не видела этого.

Теперь я все понимала.

Я выпрямилась, медленно расправила плечи. Поправила ворот, прикрывая сильнее грудь, взяла ведро и, сделав глубокий вдох, набрала дождевой воды из кадки за хижиной. Толкнула дверь ногой и вошла.

Оба господина замолчали, когда я переступила порог. Господин Пэй смотрел на меня из-под полуопущенных ресниц уже по-хозяйски, прикидывая, куда меня поставить и в какое платье нарядить.

Его губы чуть кривились в улыбке довольного кота, который нашёл мышку и уже знает, что с ней делать.

Гу Ширэн стоял у стены, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемо, как каменная табличка, ни единой эмоции.

Но я заметила, как напряжены его плечи и плотно сжаты пальцы на предплечьях, он не смотрел на меня, ему было неловко.

Я поставила ведро у очага, налила воды в глиняную чашку – самую чистую, какую нашла – и протянула ее Гу Ширэну.

– Пусть больной выпьет, – сказала я спокойно. – И побольше, кровопотеря большая, нужно восполнить. Если будет мало пить, начнётся жар, а если начнётся жар, я буду отпаивать корой ивы и горькими травами. Господину не понравится.

Гу Ширэн взял чашку и наши пальцы на мгновение соприкоснулись, его тёплые, сухие, с мозолями от меча и мои ледяные.

Он посмотрел на мои руки, потом на лицо, в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. А может жалость?

Я не стала разбираться.

Господин Пэй приподнял бровь, удивлённый тем, что я не бросилась подавать воду ему сама, он привык к другому, к трепету, к суете, к тому, что женщины вьются вокруг него, пытаясь приблизиться как мотыльки к огню.

Он не понимал, что происходит, но был настолько самоуверен что сразу выбросил это из головы, видимо, решил что я просто смущаюсь от его близости.

Он кивнул, слегка скривив губы, мол, что взять