Агентство неслыханной щедрости - Анна Ротш

Служанка, трясясь от страха, повиновалась. Её пальцы плохо слушались, но она развязала ленту и приподняла крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежал набор флаконов и стиков — румяна, подводка для глаз, помада оттенка засохшей крови. Дорогие, безупречные, бездушные.

— Это… это косметика, ваше величество, — выдавила служанка, силясь на службу. — Говорят, это самый дорогой бренд во всех…

Её слова были грубо оборваны. Лили засмеялась. Это был не смех, а резкий, горловой, истерический звук, который так же внезапно и оборвался, словно ей перерезали горло. Всё её хорошее настроение, эта хрупкая утренняя иллюзия, рассыпалась в прах, обнажив под собой старую, гноящуюся рану. Вчерашняя горечь, злость и ощущение унижения нахлынули с новой, удвоенной силой.

Она повернулась к служанке, и её прекрасное, лишённое косметики лицо исказила гримаса горькой насмешки.

— Я настолько отвратительна без макияжа? — прошипела она, но слова эти были обращены не к испуганной тёмной. Они были обращены в пустоту, к нему, к тому, кто осмелился прислать ей этот намёк, этот молчаливый укор её подлинному лицу.

Служанка, бледнея, залепетала что-то о красоте королевы, о том, что это просто подарок…

— Исчезни, — холодно, без повышения тона, произнесла Лили.

И служанка исчезла, растворившись в воздухе вместе со своим страхом и нелепыми оправданиями. Лили осталась одна, глядя в зеркало на своё отражение — уязвимое, настоящее, и теперь снова оплёванное.

Позолоченные часы на камине отбили десять ударов, когда Лили наконец сошла в столовую. Её выход был рассчитан с театральной точностью: платье синего бархата с серебряной паутиной вышивки, волосы, уложенные в строгий низкий хвост, и лицо — безупречная маска, на создание которой ушёл без малого час. Каждый штрих подводки, каждый румянец был нанесён с ожесточённой тщательностью, будто она не просто красилась, а ковала новую броню, звено за звеном.

Столовая встретила её гулкой тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов и потрескиванием поленьев в огромном камине. Маэль сидел во главе стола, погружённый в чтение какого-то документа. Перед ним стоял пустой фарфоровый сервиз; он, судя по всему, уже позавтракал. Возлежа в массивном кресле, он казался монументальным, словно высеченным из тёмного, отполированного гранита. Он не поднял глаз при её появлении.

Лили скользнула к своему месту, и лишь лёгкий шелест её платья нарушил мёртвое молчание.

— Где Ноктифер? — спросила она, разламывая золотистую булочку.

Маэль медленно опустил свиток. Его глаза, плоские и тёмные, как отполированный обсидиан, наконец устремились на неё.

— Упражняется с мечниками, — ответил он ровным, лишённым интонации голосом, в котором не было ни капли интереса.

Лили не смогла сдержать лёгкое, почти неуловимое удивление. Оно промелькнуло в её глазах, прежде чем она успела надеть привычную маску безразличия.

— Он всегда противился насилию. Его было не заставить взять в руки даже тренировочный меч.

— Он и не взял, — парировал Маэль, вновь возвращаясь к свитку, давая понять, что тема исчерпана. — Упражняется с ними на кулаках.

В воздухе повисла тягостная пауза. Лили отпила глоток ледяного сока, чувствуя, как сладковатая жидкость обжигает горло.

— Всё же… уроки Некрии ему помогли, — тихо, но отчётливо заметила она, вонзая тонкое лезвие в единственную брешь, которую знала. — Он стал… увереннее.

— Как спалось? — спросил он, не глядя на неё.

Вопрос прозвучал не как проявление заботы, а как формальная, холодная вежливость.

— Прекрасно, — соврала Лили.

Завтрак продолжался в гнетущей, невыносимой тишине. Лили отодвигала изысканные яства по тарелке, не в силах проглотить ни кусочка. Каждое движение её вилки казалось ей оглушительно громким. Она чувствовала на себе его взгляд, даже когда он был устремлён в свиток, ощущала его как физическое давление, как тяжесть камня на груди.

И вот, когда она уже собралась подняться, он снова нарушил тишину. Его слова были брошены словно мимоходом, но каждое упало в тишину с весом свинцовой печати.

— Ты вновь похожа на себя.

Он произнёс это, глядя куда-то мимо неё, в запылённое окно, за которым клубился утренний туман.

Внутри у неё всё сжалось. Горький привкус поднялся к горлу, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Тошнота, горячая и липкая, волной накатила на неё — тошнота от него, от его холодных, расчётливых игр, от себя самой, от этой вечной, бессмысленной войны.

Она резко встала, отодвинув стул с пронзительным, режущим слух скрипом.

— Я сыта, — произнесла она, и её голос, несмотря на все усилия, дрогнул на последнем слоге.

Не глядя на него, не дожидаясь ответа, она вышла из-за стола. Её уход был стремительным, почти бегством. Спина её была прямой, осанка — безупречной, но каждый шаг по бесконечному мраморному коридору отдавался в висках молоточной болью. Стены, украшенные гобеленами, изображавшими древние победы, давили на неё, словно сжимая в тисках.

Горький привкус тошноты подкатывал к горлу с новой силой. Она остановилась, прислонившись ладонью к холодной, шершавой каменной стене, пытаясь перевести дыхание. В ушах звенело. Ей нужно было что-то сделать. Защититься. Ответить. Найти точку опоры в этом рушащемся мире.

И тогда в её сознании, словно спасительный якорь, возникло одно имя — Унсин.

Мысль пронеслась яркой и чёткой, как молния.«Мне нужен он. Сейчас. Сию минуту!».

Если она не может отправиться к нему сама, не вызвав новых волн пересудов, значит, она обязана сделать так, чтобы ему пришлось явиться в королевство самому. Нужен лишь предлог. Веский, не вызывающий подозрений у мужа.

Лили оттолкнулась от стены, выпрямилась. В её глазах, ещё секунду назад полыхавших беспомощной яростью, вспыхнул холодный, решительный огонь. Она повернулась и быстрыми, твёрдыми шагами направилась не в свои покои, а в противоположном направлении — к кабинету главного церемониймейстера. У неё внезапно нашлось неотложное дело. Дело, которое было важнее грядущей коронацией сына.

Урок девятый

В мире, где царил хаос, царил и строгий, негласный порядок, определяемый происхождением. Изначально существовало несколько видов тёмных, но своевольная природа взяла своё. Тысячелетия экспериментов и союзов породили сотни подвидов, пеструю мозаику уродства и силы. Так из древнего сильнейшего рода зверя появились бесчисленные помеси — с обломками рогов; чахлыми хвостиками; копытами, пробивающимися сквозь кожу ладоней; или пятнистой, чешуйчатой кожей.

Но были и другие. Безрогие и бесхвостые, что выглядели почти что людьми, если не считать пронзительных глаз, да ауры древней магии.

Ирония заключалась в том, что в мире, где царил культ утончённой жестокости и изощрённого разума, чем больше в тёмном было от зверя, тем «грязнее» он считался. Шёпотом за спиной такого называли «выродком», а его звериные черты считали отметиной низкого происхождения. Но за спиной — лишь шептались. В глаза же таким смотрели со смесью страха и невольного почтения. Ибо древняя мудрость гласила: звериная кровь —