Агентство неслыханной щедрости - Анна Ротш

кровь первозданная, неразбавленная, дикая и сильная. Именно такие тёмные, не отягощённые условностями, выживали в самых кровавых битвах и правили самыми тёмными уголками мира. Их уважали. Боялись. Ненавидели. Но никогда не считали слабыми.

Лили и Некрия принадлежали к, казалось бы, привилегированной касте — к чистым, бесхвостым и безрогим. Их форма была совершенна в своей людской подобности, лишена каких-либо уродств. Они были лицом империи, её аристократией, её безупречным фасадом. Но в мире, где ценностью обладала первобытная сила, это «совершенство» было палкой о двух концах. Оно давало пропуск в высший свет, но в тишине покоев шептались, что у таких, как они, в жилах течёт слишком уж разбавленная, холодная и хитрая кровь. Кровь политиков, а не воинов.

Третий, последний день, выторгованный у Берты, подходил к концу. Воздух на улицах становился прохладнее, а тени — длиннее и зловещее. Несмотря на сотню поручений, которые Берта, казалось, извлекала из воздуха с маниакальным упорством, Некрия справлялась со всем с пугающей, безжизненной эффективностью. Она всегда была старательна, но сейчас её работоспособность граничила с одержимостью. Она разносила посылки, вычитывала отчёты, выполняла мелкие поручения с точностью отлаженного механизма, не оставляя ни малейшего повода для придирок.

Она улыбалась Берте ровной, беззубой улыбкой, застывшей маской услужливости. Она была исполнительна до тошноты. Но стоило двери закрыться за спиной начальницы, стоило Некрии остаться наедине в пыльной кладовой или на мгновение присесть на краю фонтана, как её руки, будто живые существа, сами тянулись к голове. Ладони с силой вжимались в виски, плотно зажимая уши, пальцы впивались в волосы. Это вошло в привычку — отчаянная, физическая попытка заглушить внутренний шум. Ибо голос Ноктифера не умолкал ни на секунду.

Он звучал не снаружи, а изнутри, будто кто-то поселился в её черепной коробке и завёл старую, потрёпанную граммофонную пластинку. Тот самый фрагмент их последнего разговора. Всего пара фраз. Несложный набор слов. Но они проигрывались с настырным, безумным постоянством, выцарапываясь на изнанке её сознания. Он словно заставлял её выучить этот отрывок наизусть.

Взгляд её всё чаще, против воли, цеплялся за циферблаты городских часов. Она боялась времени. Боялась приближающейся полночи так, как будто это был не просто переход от одного дня к другому, а час её казни. Полночь означала конец отсрочки. Возвращение во дворец. Возвращение к нему. К тому, чей голос уже стал частью её собственного разума.

И каждый раз, когда внутренняя пластинка прокручивалась до конца, в наступившей доли секунды тишины, прежде чем начаться снова, Некрию пронзала одна и та же мысль, острая, как лезвие:Что, если я не смогу?

Но ответа не было. Был только нарастающий, неумолимый гул приближающейся полночи и тихий, отчаянный шёпот её пальцев, вжимающихся в уши в тщетной попытке заглушить голос, который звучал изнутри.

Подобие солнца — бледное и безразличное, катилось к зубчатому горизонту, окрашивая город в тревожные багрово-сиреневые тона. Длинные тени от остроконечных шпилей ложились на мостовую, словно чёрные лезвия, рассекающие последние остатки дня. С каждым пройденным часом, с каждым выполненным поручением в груди Некрии что-то надламывалось.

Застигнув Берту в её кабинете, где та с лязгом перебирала гирьки на канцелярских весах, Некрия сделала последнюю, отчаянную попытку.

— Берта, слушай, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, и тут же принялась суетливо складывать свои жалкие пожитки в холщовую сумку, которую ей успела всучить Берта. — У тебя же тут дел невпроворот. Одной справляться тяжело, да? Может, я ещё на денёк останусь? Помогу разгрести это всё.

Она жестом очертила груды свитков на столе, надеясь на слабину, на малейшую возможность продлить своё пребывание здесь. Но Берта даже не подняла глаз.

— Не выдумывай. Твоя помощь здесь больше не требуется.

— Но я могу... отчёты свежие подготовить, — не сдавалась Некрия, завязывая узел на сумке с такой силой, что тот стал походить на тугой шарик. — Или в архиве прибраться. Ты сама говорила, он похож на…

— Коронация на носу, а ты тут со своими «может, да как бы». — Берта наконец посмотрела на неё, и её взгляд не сулил ничего хорошего. — Собирайся и марш во дворец.

— Уже ночь скоро, — голос Некрии дрогнул, выдавая отчаяние. — В темноте идти... неудобно. Может, переночую, а на рассвете...

— Переночуешь? — Берта фыркнула, и этот звук прозвучал как плевок. — У меня тут не постоялый двор. Отправляйся с заходом солнца. Чтобы к полуночи ты уже была на месте. И чтобы я больше не слышала твоё нытьё. Поняла?

Некрия молча взвалила сумку на плечо.

— Поняла, — прошептала она, разворачиваясь к выходу.

Но её покорность была обманчива. Спустившись на пустынную улицу, где первые фонари только-только озарили собой грязные улицы, Некрия не стала искать повозку. Вместо этого она твёрдо, почти вызывающе, ступила на мостовую, направляясь в сторону дворца. Пешком.

Это было тихое, никому не заметное неповиновение. Путь займёт часы. Она не сможет прибыть к полуночи, как приказали. Но хотя бы попытается выиграть эти несколько лишних мгновений свободы.

Правда, уже через час путь до дворца превратился в настоящее испытание. Сумка, вначале казавшаяся такой легкой, врезалась грубым холщом в плечо. Камни мостовой, ровные и отполированные тысячами ног, казались ей неровными скалами, о которые спотыкались её измученные ноги. Холодный ночной воздух, вначале бодрящий, теперь пробирал до костей, заставляя зубы стучать в такт её неуверенным шагам. Она шла, опустив голову, словно преступница, бредущая на эшафот, а не наёмная служака, возвращающаяся к месту работы.

Мысли путались, сливаясь в тягостный гул усталости. Она уже почти не думала о Ноктифере, о Берте, о предстоящем разговоре. Единственным желанием, жгучим и всепоглощающим было остановиться. Присесть на холодный парапет, прислониться к стене и закрыть глаза хотя бы на минуту. Она брела, почти не видя дороги, ориентируясь по зловещему сиянию королевского дворца, который рос впереди, словно гора из чёрного стекла и тени.

Когда она, наконец, доплелась до него, на востоке уже проступала первая, жидкая синева — предвестница рассвета. Некрия остановилась, опираясь о холодную каменную кладку стены, и с горьким осознанием взглянула на небо. Из-за своего же настырства она прибыла не ночью, как было приказано, а на рассвете.

Её встретил слуга — тощий, костлявый тёмный с ввалившимися щеками и вечно недовольным выражением лица. Резкий скрип дверной петли вырвал его из объятий сна. Он вскочил. Его глаза мутные от недосыпа с ненавистью уставились на Некрию.

— Наконец-то явилась, — просипел он, не скрывая раздражения. — Изволила прогуляться?

Он не стал дожидаться ответа. Резко развернулся и, бормоча под нос что-то нелестное о безрогих невежах, повёл её через спящие коридоры, волоча за собой