Пиратки - Пенелопа Дуглас

Я прячу ключ обратно в джинсы и бросаю замок в ящик.

На чердаке больше ничего нет.

Ни пустых бутылок из–под алкоголя, ни презервативов, ни коробок из–под пиццы, ни граффити. Аро была права. Бунтари не оскверняют этот дом.

Позади меня раздаётся скрип, я оглядываюсь через плечо и вижу, как Хантер проверяет заперто ли окно. Половица под ним снова скрипит, когда он переступает с ноги на ногу.

Я пересекаю комнату, направляясь к нему.

– Стой.

Он поворачивается ко мне, я слегка отодвигаю его в сторону, приседаю и поднимаю половицу. Внутри лежит газета, я вытаскиваю её и раскрываю.

Оттуда высыпаются фотографии. Хантер наклоняется и подбирает их. Я встаю, рассматривая их вместе с ним.

Двое темноволосых мальчиков, один плачет, а другой смотрит в камеру большими голубыми глазами. Один возраст, одинаковые лица.

– Близнецы, – шепчет Хантер.

На другом снимке женщина за столиком для пикника на улице. На ней простое платье, стол уставлен едой. Дикону и Конору на вид лет тринадцать, они сидят на скамейке.

– Близнецы, – говорю я, указывая на мальчиков и догадываясь, что Дикон – тот, кто и на этом фото выглядит чем–то разозлённым. – Дикон. Конор. – Затем я указываю на парня постарше, сидящего на краю стола, лет шестнадцати. Чёрные волосы, карие глаза. – Манас.

На Манасе та самая футболка No Fear, что сейчас на мне.

– О боже, – выдыхаю я. – Здесь с ней были двое братьев, но не близнецы. Конор действительно умер.

Он покончил с собой.

Я встречаюсь взглядом с Хантером.

– Переписывались не Конор и Дикон. Это были Дикон и Манас.

Не знаю, рассказывали ли Хоук или Кейд Хантеру, но он не просит объяснений.

Братья, которые охотились за ней, – это близнец, который выжил, и старший брат.

Я смотрю на Манаса на фото. Он тот самый из записок, кто спускается с чердака.

Что–то в том, как он сидит на краю стола на фото, точно как...

– Ваши родители были рядом? – спросила я Бастьена.

– Нет. – Он покачал головой. – Но я всё равно не мог приходить и уходить, когда хочу. Братья.

Младшие.

Я изучаю газету, вижу заголовок о наводнении в ту ночь, когда она, вероятно, исчезла.

На меня смотрит фотография воды, разлившейся по берегам реки и затопившей улицы в районе фабрик, а в голове вспыхивают образы.

Сидит на краю стола, точно как...

Точно как он облокачивается на свой стол в школе.

– О боже, – шепчу я.

Он осветлил волосы до тёмно–каштанового, и он старше, чем на этом фото, на двадцать пять лет, но это он.

– Можно заехать в школу? – спрашиваю я Хантера.

Он кивает.

– Да.

Я быстро фотографирую газету и снимки для Хоука и кладу всё обратно, где нашла. Телефоны, записки... кто–то подбрасывает нам улики.

Но они дали нам не эти вещи. Я оставлю их здесь.

Мы спешим в школу, Хантер проводит меня через автомастерскую. Ворота легко приподнимаются – мы проскальзываем внутрь и сразу бежим наверх.

Хантер берёт меня за руку, ведёт, и мы останавливаемся у кабинета Бастьена. Дверь распахнута настежь.

Но ещё до того, как я вхожу, я вижу – здесь что–то не так. Мы заходим, медленно осознавая голые стены, пустой стол и чистую доску. Нет лампы. Нет коробки с маркерами или ручками. Никаких плакатов с работами учеников на стенах.

Будто комната всегда была заброшена.

– Его нет, – говорю я.

Он знал, что я догадаюсь, кто он?

Или он боялся чего–то другого?

– Что это? – спрашивает Хантер.

Я смотрю, как он поднимает конверт с моей парты в первом ряду. Я подхожу и замечаю, что на всех партах лежат конверты.

Я беру тот, что в руке Хантера, и вижу на нём моё имя и домашний адрес.

– Письма, – говорю я ему. – Письма, которые мы писали родителям... которые никто не собирался отправлять.

Он снова смотрит на лицевую сторону, затем переворачивает. – «Вскрыть через двадцать два года», – читает он.

Я смотрю на надпись, которую не писала, на оборотной стороне клапана. Двадцать два года?

Он проходит между партами, поднимает ещё несколько.

– На всех так написано.

Я оглядываюсь, надеясь найти ещё какую–нибудь зацепку. Почему он ушёл? Он виноват?

Дикон с ним?

Должно быть, они оставили коньяк на могиле Конора. Новый Орлеан.

Хантер снова подходит ко мне.

– Открой письмо сейчас.

– Я знаю, что там написано, – говорю я ему. – Я это писала.

– Тогда почему он хочет, чтобы его открыли через двадцать два года?

Я вспоминаю его лекции о соперничестве и дискуссии о гордости сообщества и о том, что мы увековечиваем из поколения в поколение.

– Потому что мы писали их не своим родителям, – наконец понимаю я. – Мы писали их себе, будущим родителям. Потому что мы меняемся.

Как, наверное, изменились мои родители и его. Мой папа был очень похож на меня. Теперь эта мысль пугает его.

– Но почему не двадцать? – настаивает он. – Почему двадцать два?

– Потому что он... – я сглатываю и качаю головой. – Потому что он потерял её двадцать два года назад.

Он хочет, чтобы нам было за сорок, как ему сейчас.

Я складываю конверт и засовываю его в карман, в последний раз покидая класс.

Хантер берёт меня за руки, пока мы идём по коридору.

– Думаешь, он вернётся? – спрашивает он.

– Надеюсь, что нет.

Но я говорю это с лёгкой улыбкой. Если он в чём–то виновен, мне бы хотелось узнать больше, прежде чем желать его поимки.

А если он виновен в её исчезновении – или смерти, – то они с Диконом опасны. Лучше бы их не было рядом.

Кажется, я буду немного скучать по мистеру Бастьену.

Но вот Манас Доран мне бы вряд ли понравился.

Хантер обхватывает меня руками и поднимает, неся по коридору.

– На мою игру в пятницу тебе нужна экипировка Бунтарей.

Я стону.

– О, ты уверен?

Может, у Аро есть футболка, которую я могла бы одолжить, но всё же...

Он смеётся, прижимаясь лбом к моему лбу.

– Я сделаю так, чтобы оно того стоило.

Бабочки порхают у меня в животе, когда я думаю о костюме, в который смогу переодеться на вечеринку в честь Хэллоуина после игры. Выиграет он или проиграет,