Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

осени восемнадцать минет, — Николай Павлович опустил глаза. По меркам того времени, если девица в восемнадцать не замужем — это почти старая дева, так что отец формально был прав.

Но Алексея эта логика не утешила. Почти ровесница! В голове загудело, и он, впервые за долгое время потеряв самообладание, отрезал: — Ты себе жену ищешь, а мне — мачеху-сверстницу! — Он сердито отвернулся, не желая продолжать разговор.

Николай Павлович густо покраснел и замолчал. Морозову пришлось взять на себя роль миротворца: — Алеша, ты же человек рассудительный. Пойми, отцу твоему всего тридцать шесть. Не вековать же ему бобылем? К тому же, ты вот-вот в Петербург уедешь, в министерство или послом в заграницы, а его одного в пустом доме бросишь? Сердце болеть не будет?

Алексей помолчал, чувствуя, как гнев сменяется горьким пониманием. — Я всё понимаю, батюшка. Одному ему нельзя. Но нашли бы кого-нибудь… посоответственнее, что ли? Тридцать шесть и восемнадцать — это же два конца одной палки.

— А кто «соответственнее»? — осторожно спросил Николай Павлович.

— Вдову бы взял благородную, — буркнул Алексей. — Я бы и пасынка принял, слова бы не сказал.

— Помилуй, Алексей! — всполошился отец. — Мы же семья почтенная, ученая. Как можно вдову в дом вести? Мещане засмеют, репутацию твою подмочим.

Алексей закатил глаза. «Вдовцу можно, вдове нельзя — ну и порядки в отечестве», — подумал он, но вслух лишь проворчал: — Ну так ищите «перезрелую» девицу из обедневших дворян.

— Зачем же обижать человека? — вставил Кинюша. — У твоего отца всё есть: и чин, и дом. С чего ему брать ту, которую никто не взял?

— Значит, подавай вам непременно юную и невинную? — Алексей скрестил руки на груди, лицо его стало каменным.

— Тебе ведь ее матерью звать не обязательно, — заискивающе улыбнулся Николай Павлович. — Будешь звать просто по имени-отчеству. Она девица добрая, обиды тебе не чинит.

— Лишь бы тебе было ладно, — Алексей раздраженно махнул рукой. — Делайте что хотите, я умываю руки.

Он посидел еще немного для приличия, а затем, сославшись на срочную встречу с приятелем-художником, покинул застолье.

Николай Павлович печально посмотрел ему вслед: — Не ожидал я, что он так вспылит. Всегда такой спокойный был…

— Со временем притерпится, — утешил его Морозов.

— Не думаю, — покачал головой Кинюша. — Если уж Алеша что-то вбил себе в голову, его не переубедишь.

— Что же делать? — затревожился Николай Павлович. — Я ведь, грешным делом, задаток за приданое уже передал…

Кинюша почесал в затылке, и его тут же осенила идея: — А вот что! Надо и ему невесту присмотреть. Клин клином вышибают!

Николай Павлович, будучи человеком своей эпохи, видел в этом браке единственный верный путь. Но Алексей, хоть и вжился в роль русского интеллигента XIX века, в глубине души всё еще оставался человеком свободным и не собирался мириться с тем, что в его доме появится почти сверстница в роли «хозяйки».

Ваня, новый слуга Алексея, семенил следом, так и лучась услужливостью: — Барин, дозвольте я мигом пролетку кликну! — и, не дожидаясь ответа, припустил к перекрестку.

Алексей проводил его взглядом, и на душе у него чуть посветлело. Он невольно усмехнулся: «Надо же, и у меня теперь свой денщик завелся».

В те дни город наполнился беженцами. Многие, потеряв всё, шли в кабалу к горожанам за кусок хлеба. Николай Павлович через старых знакомых в управе присмотрел смышленого малого Алексею в помощники, да еще взял дородную девку — на кухне хлопотать да в доме прибирать. Хотя дела семьи и пошли в гору, заводить собственного кучера пока не решались: овес нынче дорог, да и конюшня — трата немалая. Проще и дешевле было нанять извозчика, когда приспичит.

Ваня обернулся быстро — не прошло и десяти минут, как к воротам подкатил легкий экипаж.

Доехав до Преображенского переулка, Алексей велел слуге расплатиться и подождать снаружи, а сам направился к дому своего приятеля — вольного художника и острослова, известного в узких кругах под псевдонимом Лоза.

У калитки Алексей замер: к столбу была привязана рослая кавалерийская лошадь под офицерским седлом. Пока он раздумывал, не помешает ли, кто-то хлопнул его по плечу. Обернувшись, он увидел самого Лозу, который так и лучился лукавством.

Друг его в последнее время пребывал в философских раздумьях. Он всё гадал: почему такой талант, как он, до сих пор прозябает в мелких чинах? В конце концов он решил, что всё дело в имени. Старое имя казалось ему слишком «легковесным», и он решил сменить его на Максим. «Максим — значит великий, предел возможного», — объяснял он Алексею.

— У тебя гости? — вполголоса спросил Алексей. Максим Вениаминович заглянул в калитку и недовольно буркнул: — Неужто еще не убрался?

— Незваный гость? — Скорее, чудак с претензиями, — шепнул Максим Вениаминович. — Какой-то мелкий чиновник из особых поручений, возомнил, что я пойду к нему в секретари. Не в нахлебники, заметь, а в помощники по «важным государственным делам».

Алексей насторожился: — Не тот ли это ревизор из Петербурга?

Максим кивнул: — Некий Суховеев. С самого утра сидит, засел как клещ. Я уже и так, и эдак намекал — мол, дела у меня, гулять ухожу… А он сидит! — Максим сердито засучил рукава. — Ну, сейчас я ему устрою «радушный прием».

Алексей не успел его придержать и был вынужден последовать за ним во двор.

Там, под сенью старой яблони, на каменной скамье сидел человек. На вид ему было лет сорок: лицо волевое, взгляд цепкий, соколиный. Было в его осанке нечто такое, что выдавало привычку командовать, — человек явно не робкого десятка.

Но на Максима это не произвело впечатления. Он подошел вплотную, заложил руки за спину и принялся сверлить гостя яростным взглядом.

Человек, не меняясь в лице, произнес спокойным, глубоким голосом: — Максим Вениаминович, прошу вас, примите моё предложение. Его говор был странным: в нем мешались столичный прононс, южный южнорусский акцент и резкие нотки, характерные для офицеров, долго служивших на окраинах. Видно было, что этот человек легко впитывает чужие привычки.

Тут Максима «понесло». Он начал что-то быстро и гневно выговаривать гостю на местном, сугубо провинциальном диалекте, пересыпая речь такими словечками, что даже Алексей понимал его через слово.

Бедный «ревизор», окончательно запутавшись в этом лингвистическом лабиринте, беспомощно посмотрел на Алексея. — Позвольте узнать, что ваш друг изволит говорить?

Алексей деликатно кашлянул: — Если вкратце, то он сказал: «Хоть сто раз повторите — проку не будет».

— И это всё? — Суховеев недоверчиво приподнял бровь. — Он распинался добрых пять