Гончар из Заречья - Анна Рогачева

Нужный дом нашёлся в кривом переулке. Дома здесь стояли очень близко друг к другу, и в ночной мгле были похожи друг на друга, не отличить. Дождь, казалось, усилился, и лил ещё сильнее. Глеб, спрыгнув с коня, подошёл к двери и постучал условленным стуком – три коротких, два длинных. Когда-то давно они с Климом так договаривались.

Долго никто не открывал. Глеб уже хотел стучать снова, когда внутри завозились и загремел засов. Дверь приоткрылась, и наружу высунулась лохматая голова.

– Кого там... – начал Клим и замер. Глаза его расширились, рот приоткрылся. – Глеб? Глеб, твою ж...

– Открывай! Потом обниматься будем.

Клим распахнул дверь и выскочил под дождь в одной рубахе, схватил Глеба за плечи, вгляделся в лицо.

– Живой... – выдохнул он. – Чтоб я сдох, живой!

– Коня прими сначала, - Глеб кивнул на Ворона, который стоял, понурив голову, и дрожал крупной дрожью. – Есть куда поставить?

– Есть, есть, – засуетился Клим. – Заводи во двор, там хлев у меня. Маленький, для козы держал, но коза сдохла год назад. Коню место найдётся.

Глеб завёл Ворона во двор. Хлев и правда был крошечный, но сухой – крыша не текла, было сухо и тепло. Ворон, зайдя внутрь, благодарно всхрапнул и ткнулся мордой в сено.

– Овсом богат?

– Найду, – Клим уже копошился в углу, вытаскивая мешок.

Они вместе просушили коня, втирая в его шерсть опилки и проделали это несколько раз, пока не убедились, что Ворон подсох и согрелся, а потом задали коню корма, проверили, нет ли где сквозняка и подложили свежего сена и дали ведро воды, напиться. Ворон, почуяв заботу, успокоился, опустил голову и принялся жевать.

– Всё, теперь пойдём, тобой займёмся. Замёрз ты, я гляжу, как собака. Сейчас печь растоплю, согреешься.

В доме было темно и прохладно. Клим засветил лучину, быстро развёл огонь в печи и поставил греться чугунок с водой.

– Раздевайся и всё мокрое вешай вон на шесток, к печи поближе. Я сейчас рубаху найду сухую, переоденешься.

Глеб стянул с себя мокрую одежду, оставшись в одних портах. Клим кинул ему чистую холщовую рубаху, которую он с удовольствием надел.

– Садись к печи, грейся, – Клим пододвинул лавку поближе к огню. – Сейчас чай сварю, с мёдом. Промёрз ты, я смотрю, до костей.

Глеб сел и протянул руки к огню. Клим хлопотал у печи, грел еду и заваривал травы.

– Не верится, что ты здесь, – сказал он, не оборачиваясь. – Четвёртый год на исходе, Глеб. Я уж думал что всё, нет тебя.

– Жив, как видишь, – Глеб усмехнулся.

Клим обернулся и посмотрел на него долгим взглядом:

– Похудел. Осунулся. Но глаза... глаза другие стали. Раньше у тебя взгляд был... потерянный, что ли. Что изменилось?

– Всё изменилось, Клим.

Клим кивнул, поставил перед ним кружку с дымящимся чаем и тарелку с кашей.

– Ешь давай, согревайся. А я сейчас... я быстро. Ты посиди, согрейся.

– Ты куда? – Глеб насторожился, подавшись вперёд. Рука сама собой легла на пояс, где обычно висел нож, но сейчас пояса не было.

Клим усмехнулся, глядя на этот рефлекс:

– Не дёргайся, воин. Я мигом. Тут недалеко, к одному доброму человеку. Посиди, согрейся, чаю попей, а как вернусь, так и поговорим.

– К кому? Клим, я не за тем приехал, чтобы в прятки играть.

– А я и не играю, – спокойно ответил Клим, натягивая кожух. – Ты мне веришь?

Глеб помолчал, а потом кивнул.

– Верю.

– Тогда сиди и грейся. Я скоро.

Дверь закрылась, лязгнув засовом. Глеб остался один.

В доме было тихо. Только дождь барабанил по крыше и потрескивала печь, переваривая дрова. Глеб отхлебнул чай – горячий, терпкий, с мёдом и мятой.

Он смотрел на огонь и видел перед собой Зою. Её лицо в то утро. Её руки, вцепившиеся в его рубаху. Глеб сжал кружку с такой силой, что она чуть не треснула прямо в его руках.

Он вернётся. Он должен вернуться. Иначе всё, что они строили, всё, чему он позволил себе поверить – рухнет.

Клим пришёл где-то через час, мокрый до нитки, но довольный. Скинул кожух у порога, прошлёпал босыми ногами к печи и протянул руки к огню.

– Ну, всё, – сказал он, поёжившись. – Завтра утром поговоришь с кем надо. А пока что давай спать.

– С кем поговорю? Клим, хватит темнить.

Клим обернулся, посмотрел на него с хитринкой:

– Тут недалеко человек живёт один, нужный тебе. Твой любимый Епифан. Вот до него я и ходил.

Глеб вздрогнул:

– Учитель? Он жив?

– Жив, – Клим усмехнулся. – стареет, конечно уже, но ещё бодрячком. Правда, от двора отошёл, живёт тут, в нижнем городе, с внуками. Но тебя помнит. Всегда вспоминал, жалел, что ты