Гончар из Заречья - Анна Рогачева

шагу. Отец твой пьёт много, но не совсем пьяница он. Злой стал, как цепной пёс, и видится мне, что боится он чего-то и вином страх свой заливает. После того как ты ушёл, в нём словно что-то сломалось.

– Он и раньше жесток был, а теперь – просто зверь. Людей на дыбу отправляет за косой взгляд. Казни чуть не каждый день. А Ратмир всегда рядом. Советует, поддакивает, на уши шепчет. И сам себе власть отгрызает по кусочку. И мои люди видели, как прислужник его из детской выходил, когда деток дымом травили. Но доказать не могу, поэтому не суюсь.

– А жена его? Княжна Милослава?

– Плачет, – коротко ответил Епифан. – Редко её вижу, но, когда вижу – глаза красные, лицо бледное. Боится она. Всех боится. Мужа боится, Ратмира боится, за детей боится. Живёт как в клетке.

В доме повисла тишина.

Глеб сидел неподвижно, переваривая услышанное. Отец – пьяница и зверь. Мачеха в клетке, а дети малые сидят под замком, а Ратмир – у власти.

– Значит, он, – сказал Глеб наконец. – Всё время он.

– Он, – подтвердил Епифан. – Ратмир давно метит выше, чем сидит. А теперь, когда у князя наследники появились, совсем озверел. Если дети подрастут – они ему не нужны. А если отец сгинет... – старик не договорил.

– То он станет регентом, – закончил Глеб. – А потом и князем.

– Умный ты, княжич, – вздохнул Епифан. – Всегда был умный. Потому и ушёл тогда, что понял: здесь либо сгниёшь, либо сам таким станешь. А ты не захотел.

Глеб поднял на него глаза:

– Я не за тем вернулся, чтобы смотреть, как этот гад всё под себя гребёт. И не за тем, чтобы отец в петлю лез.

– А зачем?

Глеб помолчал.

– За тем, чтобы навести порядок. Чтобы дети мои, если будут, не боялись своего имени. Чтобы женщина, которую я люблю, могла спать спокойно и не оглядываться. Ради этого.

Епифан смотрел на него долго, изучающе. Потом вдруг усмехнулся – впервые за всё время:

– А изменился ты, княжич. Огонь в тебе горит. Хороший огонь, – задумчиво протянул он.

– Поможете?

– Я для того и пришёл, мальчик. Давай думать, как нам этого гада из норы выкурить.

Епифан сидел на лавке, постукивая узловатыми пальцами по столешнице. В его глазах светился холодный, расчётливый ум, который не истребили ни старость, ни горести.

– Значит, так, княжич. Первое и самое главное – отец. С ним говорить надо, но так, чтобы ни одна собака не прознала. Ратмир своих людей везде имеет. Даже в княжьем тереме.

– У тебя есть человек? – Глеб посмотрел на него в упор.

Епифан усмехнулся:

– А ты думал, я зря столько лет при дворе проторчал? Есть у меня одна душа. Старый конюх, Антип. Он ещё твоего деда помнит. К нему Ратмировы ищейки не сунутся – старик глухим прикидывается и немым притворяется, когда надо. А сам видит и слышит больше любого соглядатая.

– Проведёт?

– Проведёт через чёрный ход, через конюшни, там тайный проход имеется. Терем старый, ещё дед твой строил, там ходов таких – как в муравейнике.

Глеб кивнул, запоминая.

– Когда?

– Завтра. Как смеркнется, пойдём.

Следующий день тянулся бесконечно. Глеб сидел в доме Клима, как в западне. Выглядывал в окно – дождь то стихал, то начинался с новой силой. Смотрел на небо, на серые тучи, на мокрые крыши нижнего города и думал о разговоре с отцом, а потом отогнал мысли и обернулся к Климу:

– Ладно. Теперь ты рассказывай.

Клим, до этого молча хлопотавший у печи, обернулся:

– Чего рассказывать?

– Как жил. Что у тебя тут произошло. Долго мы не виделись. – Глеб откинулся на спинку лавки, сцепив руки на груди. – Я в лесу медведем жил, а ты в городе. Небось, тоже не мёд.

Клим усмехнулся, поставил на стол миску с тушёной репой и кусок хлеба.

– Мёд был. Сначала. – Он сел напротив, взял ложку, но есть не стал. Помолчал. – Ты ж знаешь, я в кузнице работал, у старого Кузьмы. Дело своё знал, он меня ценил. Думал, жизнь налаживается.

– А потом?

– А потом Кузьма помер. – Клим положил ложку, – а его сын, Еремей, кузницу продал и меня, как ненужную вещь, выставил за порог.

Глеб нахмурился:

– И ты остался без работы?

– Без всего. – Клим усмехнулся, но усмешка вышла горькая.

– А как же кузнечное дело? Ты же мастер.

– Мастер, – согласился Клим. – А горна нет. Так, по мелочи: подковы кому поправить, нож наточить, лопату починить. Копейки.

Он помолчал, потом добавил:

– Жениться думал. Девушка одна была, Марфой зовут. Добрая, работящая, пухленькая такая, как пряник заморский. Мы с ней год встречались, думали, что скоро свадьбу сыграем. А когда я работу