Отвергнутая на Земле избранная в космосе - Таруна Поддубная

И прежде чем связь обрывается, неизвестный отвечает с той же мерзкой мягкостью:

— Обязательно.

Экран гаснет.

В медотсеке на мгновение становится так тихо, что я слышу, как у меня в висках бьется кровь.

Потом Урих на экране выдает такое ругательство, что у меня самой возникает желание сесть. Ксила уже рядом со мной. Валериан тоже пытается приподняться в капсуле, несмотря на все свои обещания лежать спокойно, и я вижу по его лицу, что сейчас его злость страшнее любой боли.

А я стою между ними, все еще чувствуя слабое покалывание в ладонях, и понимаю только одно.

Он не просто угрожает.

Он действительно придет.

Глава 95

Экран гаснет, но мерзкое эхо его голоса еще несколько секунд будто висит в воздухе. Я стою рядом с капсулой, все еще чувствуя покалывание в ладонях, и никак не могу заставить себя сделать нормальный вдох. Внутри все дрожит от злости, от отвращения, от той липкой, почти животной ярости, с которой я только что слушала, как он спокойно рассказывает о женщинах, которых «пробовал» до меня, о жертве, о долге и о том, что я обязана умереть ради его расы.

— Тварь, — выдыхает Урих на экране так зло, что у меня самой сводит зубы.

Ксила уже рядом. Она хватает меня за запястье быстро, крепко, профессионально, и я только тогда понимаю, что руки у меня дрожат.

— Ольга, смотри на меня, — резко говорит она. — Тебе плохо? Голова, сердце, зрение, шум в ушах?

Я моргаю и с трудом возвращаю взгляд с темного экрана на ее лицо.

— Нет… нет, просто… — сглатываю. — У меня в руках до сих пор как будто ток бегает.

— Покажи.

Я послушно поднимаю ладони. Ксила смотрит внимательно, проводит над кожей сканером из браслета, потом хмурится, но ничего страшного, кажется, не видит.

А Валериан уже пытается приподняться в капсуле, будто только что не лежал полумертвый, а просто отдыхал после длинного дня. Его движение получается резким, злым, и в следующую секунду он почти садится.

— Ложись обратно, — сразу рявкает Ксила.

— Не сейчас, — отрезает он.

— Именно сейчас. Или я тебя усыплю, милорд, и на этот раз без всяких обсуждений.

Он даже не смотрит на нее. Смотрит на меня, и от этого взгляда по коже проходит холод. Не потому, что мне страшно. Потому что я впервые так ясно вижу, насколько он зол.

— Он что-нибудь сделал тебе? — спрашивает Валериан.

И вот эта формулировка, короткая и страшно личная, почему-то цепляет сильнее всего.

— Нет, — быстро отвечаю я. — Ничего не сделал. Только… только остановил всех. И рассказал зачем ему я.

— Этого достаточно, — цедит он сквозь зубы.

Я рассказываю им все что этот гад рассказал мне.

На экране Урих шумно выдыхает, и я вижу, как у него снова загораются глаза. Значит, он уже полез в системы глубже, чем до этого.

— Я поднимаю все, что могу, — говорит он быстро. — Логи, сетку камер, остаточные всплески, контурные сдвиги. Если он снова влез между временем, должен был хоть что-то задеть. Хоть микросбой, хоть тень от перехода.

— Поднимай сразу и станцию, — холодно говорит Валериан. — Он не блефует. Если сказал про заложников, значит, держит именно тех, кого мы не успели вытащить.

Я наконец делаю нормальный вдох и тут же чувствую, как внутри что-то болезненно сжимается.

Конечно.

Это не новая угроза, взятая из пустоты. Живые на станции уже были. Ради них туда шли спасательные группы. Ради них Валериан и закрыл собой взрыв. Значит, вопрос теперь не в том, есть ли у неизвестного люди, а в том, кого именно он успел перехватить, сколько их у него и где он их держит.

— То есть он не бросается словами, — тихо говорю я. — Он указывает на тех, кого вы пытались спасти.

Никто не спорит, и от этого мне становится только хуже.

— Да, — коротко отвечает Урих. — И именно поэтому времени у нас меньше, чем хотелось бы.

Я провожу ладонью по лицу и заставляю себя думать, а не просто дрожать от ярости.

— Сколько их может быть?

Урих на секунду отводит взгляд в сторону, явно просматривая данные.

— Точно не скажу. После взрывов, перебоев и сдвигов часть списка до сих пор плавает. Но живые сигналы на станции есть, и их не единицы. Теперь надо отделить тех, кто просто прячется в разрушенных секторах, от тех, кого он действительно согнал под себя.

— А еще понять, — холодно добавляет Валериан, — когда именно он начал собирать этих людей. До взрыва или уже после.

У меня внутри снова поднимается злость.

— То есть он с самого начала готовил себе живой щит.

— Именно, — говорит Валериан, и голос у него становится еще холоднее. — Поэтому даже не начинай думать, что если пойдешь к нему сама, то спасешь остальных. Нет. Ты просто отдашь себя фанатику, который уже несколько раз показал, что его слово ничего не стоит.

Я открываю рот, но он уже смотрит так, будто заранее знает, что именно я собираюсь сказать, и ненавидит саму эту мысль.

— Но если он начнет убивать заложников…

— Он начнет убивать их в любом случае, если это будет ему выгодно, — резко бросает Урих. — Оля, послушай меня. Такие не торгуются честно. Для него ты цель. Все остальные рычаг. Даже если ты придешь, гарантий у нас не появится. Вообще никаких.

Я ненавижу, когда понимаю, что они правы.

Потому что от этого не легче.

Ксила отпускает мое запястье и сухо произносит:

— Тогда первое, что мы делаем, перестаем терять время на панику. Второе закрываем медотсек окончательно. Третье проверяем, что он мог сделать с Ольгой, пока был здесь.

От последних слов меня будто снова пробирает холодом.

— Со мной?

— Он вывел тебя в пространство между временем, — говорит она. — Он явно как-то зацепился за тебя. Мне нужно убедиться, что на тебе нет ничего лишнего метки, привязки, остаточного контура, биологического триггера, чего угодно.

— Прекрасно, — зло отзывается Валериан. — Сначала этот ублюдок влезает в медотсек, потом влезает во время, а теперь мы еще должны гадать, оставил ли он на ней поводок.

— Да, должны, — жестко отвечает Ксила. — Поэтому либо ты