День правды и лжи - Мари Вудс

Треск ударяющегося о стену кулака резанул по барабанным перепонкам, заставив обернуться и поглотив лишь сотую долю его ярости, а сам он упёрся в меня взглядом, утратившим даже намёк на серебро — теперь он был совершенно чёрным.

— Я не могу отпустить тебя! — выдохнул он глухо, снова откидывая ладонью упавшие на глаза пряди.

Надежда всё же не пустила ростки.

На разбитых костяшках сворачивалась алой плёнкой кровь. Взгляд был таким... словно между ними было что-то больше, чем просто воздух и пара шагов. Что-то, во что мы оба до сих пор не могли поверить.

— Так не отпускай, — верь, что я вернусь! — прошептала я. А в следующую секунду сделала шаг — к нему.

Обнимая. Зарываясь пальцами в ткань его футболки, чувствуя под ней горячую кожу и плоть.

Мне было это необходимо — ощутить его. Наконец прижаться всем телом, рисуя правильные ассоциации у себя в голове, пока его ладони гладили меня, оставляя эти движения мягкими, ласкающими, а всё его тело двигалось иначе, создавая контраст, заставляющий меня выгибаться. В его движениях, чувственных и твёрдых одновременно, было то, что я всегда искала.

Я подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Чтобы запомнить, как менялись его глаза, переходя от чёрного к глубокому графиту, от серого к серебристому. Отпечатать в памяти то, как он ощущался под моими руками — мышцы на его шее и изгибы его плеч. Запомнить запах дождя в тёмной ночной прохладе, который я уже не могла отделить от него.

Обещания витали в воздухе, собираясь на кончике языка.

Я получу тебя. Себе. Когда увижу снова.

— Я думал, что у нас будет больше времени, — наконец сказал он, отпуская меня и опираясь спиной о стену.

Во взгляде была пустота. Если я не вернусь, эта пустота заполнится чем-то, что выскрести из себя будет крайне сложно — он знает это.

И я тоже.

23. ᚦ Thurisaz Испытание. Порог перемен

Ночь в Исландии в это время не наступает — она живёт здесь. Кольцевая дорога уходит во тьму, размеченную отражателями вдоль обочины. Машина мчится по ней и упирается в меридиан 13, сбавляя скорость до нуля, чтобы выпустить нас наружу — в безмолвие, такое плотное, что время проваливается в паузы между ударами сердца.

Кажется, во Вселенной остались только пятна света от фар и кусочек асфальта. Сайлас сплетает Щит, закрывая нас от ветра, опирается на капот машины и достаёт сигарету.

— Ты что, куришь? — спрашиваю я тихо.

Он качает головой и чиркает зажигалкой. Загоревшийся огонёк отражается в серебряном кольце на указательном пальце, высвечивает руки, увитые дорожками вен, запястья, перехваченные кожаными браслетами. Пламя танцует во тьме. Огонь ползёт по столбику пепла, и горящий табак потрескивает.

Я смотрю, как он напряжённо затягивается сигаретой, наполняя дымом лёгкие. Обычно он не курит. Но сегодня напряжение упрямее. Оно забилось между выдохами, и единственное, что помогает, — вдыхать в себя дым, оставляя в темноте алую искру.

То, что мы осознаём, похоже на круг света, а всё остальное — на тьму за ним, — думаю я, глядя на пятна от фар. Свет неуверенно обтекает трещины в дороге посреди бездны, которую фарам не пробить. — Когда подойдёшь к краю круга и шагнёшь в темноту неизвестного, то ощутишь землю под ногами… ну, или научишься летать.

Небо над нами меняет цвет. Свет поднимается вверх, из тёмных слоёв бледно-зелёными полосами, растекается, изгибается и колышется. Северное сияние превращает тёмное небо в полотно живых огней.

Чёрный костюм Сайласа сияет, как вышедшее из-под контроля небо над нашими головами, моё платье из серебра переливается в мягкий оттенок зелени.

Я могла бы, как и он, надеть костюм, но я хочу, чтобы он запомнил меня такой — утопающей в мерцающем серебре, которое сливается с окружающим воздухом, создавая ощущение, будто платье плавно растворяется в пространстве.

За кромкой обочины слышится отдалённый гул энергии — Граница Мира близко. Сайлас достаёт меч из машины, отправляет его в ножны и убирает Щит.

Где-то на просторах Исландии — мужчина и девушка в темноте. Мужчина берёт лицо девушки в ладони и шепчет:

— Тебе же нравится моя машина? Я подарю её тебе, когда вернёшься.

Девушка кивает, её длинные кудрявые волосы струятся по ветру, и такое ощущение, будто в мире нет никого, кроме них двоих.

Когда мы проскользнули через Границу, кожу обожгло холодом. Тоннели встретили нас тишиной. Не той мягкой, которая предшествует рассвету, а вязкой, как болотная тина, пронзающей кожу до самых костей.

Магия заскользила по коже, обвивая тело сквозняком чужой воли. Она ощупывала нас настороженно и бесцеремонно, будто решая, стоит ли впустить.

Сайлас щёлкнул фонариком, и тоннель прорезал луч света. Я хмыкнула — мне нравился его подход. Он брал от жизни всё, что могло сделать её проще. Например, электрический фонарь — в древнейшее место Срединной Трети. Песок под ногами был чёрным, пропитанным копотью костров, горевших на крови. Он хрустел под ногами, когда мы шли, и казалось, что это не песчинки, а раздробленные кости тех, кто погиб здесь давным-давно.

На первом перекрёстке Сайлас остановился — тоннели разинули свои пасти во все стороны. Их было не меньше десятка — чёрных дыр, практически неотличимых друг от друга.

— Ну и куда нам теперь? — спросила я, поводив взглядом в разные стороны. Слова тотчас поглотила тишина — эха здесь не было.

Сайлас опустился на одно колено, положил фонарик на землю и вытащил из внутреннего кармана тонкий кожаный тубус. Аккуратно снял крышку и развернул свиток, подставив под луч света.

— М-м-м, так у тебя есть карта! — понимающе протянула я, наблюдая за его действиями. Он поднял на меня взгляд, сверкнув короткой кривой усмешкой.

Карта была нарисована от руки — линии не были идеальными, но в их изгибах чувствовался смысл. Края бумаги потемнели — они точно однажды видели пламя. Между тоннелями переплетались узоры — не только топография, но и слой Магии: символы на синдарине проступали при свете фонаря.

Я присела, чтобы изучить карту, но Сайлас заслонил её рукой.

— Покажу на обратном пути, — сказал он, поднимаясь и пряча карту в тубус.

Я возмущённо закатила глаза — карту я хотела посмотреть сейчас, а не когда-нибудь после, — и подошла к одному из тоннелей, опустив веки и потянув носом. В воздухе чувствовалась только давно осевшая копоть. Три следующих были такими же. А вот в пятом, сквозь застоявшийся фон гари и холодных камней, проступала влажность, соскользнувшая