День правды и лжи - Мари Вудс

class="p1">А потом видение мира дрогнуло, цвет исчез — как чернила в воде. Ветер стал горячим, дым наполнил воздух и обжёг горло. Луга рассыпались прахом, башни истлели, уступая место выжженным равнинам. Я зажала уши — звуки были просто невыносимы: многоголосый хор боли, страдания и безумия. Всё вокруг продолжало терять свою форму — земля трескалась, ветер поднимал золу, она липла к коже, оседала в волосах. Мир ещё пытался дышать — но не мог. Он застыл на месте: обугленные остовы деревьев, почерневший от копоти песок и горы, нагромождённые до самого горизонта.

Я просто не могла пошевелиться — чудовищность всего, что здесь произошло, навалилась на меня, как гранитная плита, раздавливая дыхание и волю. Сайлас поднял меня на руки, заглядывая в лицо. Но я прикрыла глаза — вокруг нас из пепла начали вырастать тени, и их было больше, чем могло бы быть.

Откуда-то снизу, будто из трещин в земле, завыл ветер. Звук становился всё выше, постепенно переходя в стоны и плач. Барабаны молчали. Вместо них вступили колокола — далёкий, тоскливый звук без ритма разносился над пустошью. Каждый удар отзывался в костях. Каждый удар — плач по тем, чьи имена давно забыты. Паузы между — выдох утраченных жизней. Эхо звуков не затихало, а перерастало в шёпот без слов. В Исфара Далате — удивительном творении Создателей — больше не осталось ничего, кроме призраков, блуждающих в поиске завершения, и бестелесных голосов, путешествующих по разломам в земле, чтобы свести пришедших сюда с ума.

Звуки смолкли, как только Сайлас вступил в тоннель. Я никогда ещё так не радовалась голым камням и тишине. Он бережно поставил меня на пол и посмотрел в лицо, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке.

— Это невозможно было заблокировать, — поморщилась я. — Это не иллюзия.

Сайлас кивнул, но его взгляд оставался напряжённым — моё состояние вызывало у него тревогу. Я потёрла ладонями лицо, чтобы прийти в себя.

— Я не думала, что они убили столько, — покачала я головой, всё ещё не веря. — Это же... немыслимо. И бессмысленно! Эти люди были их последователями! Они поклонялись им, приносили жертвы — были постоянным источником Силы! Зачем их было убивать? Люди справляли Белтейн, разожгли костры, славили Создателей... Чтобы те пришли, перерезали им горло и бросили в костёр? Чтобы потом сжечь и свой мир? Я не понимаю — зачем? Я думала, эти легенды про Дикую Охоту — просто страшные сказки, но теперь вижу, что всё это правда! Эти несчастные души останутся тут, пока Исфара Далат будет принадлежать Создателям! — я гневно сжала кулаки, но тут же заставила себя остыть. Далатский Лабиринт был последним местом, где можно было творить хулу на Падших.

Тишину разрезал вой, заставив меня едва ли не подскочить, — и из камней потянулись туманные фигуры: мужские и женские, — то теряя, то обретая форму. Все их лица были обращены ко мне, и на всех была одна и та же страшная, неизмеримая скорбь. Шёпот, издаваемый ими, смешивался — слова на разных языках заглушали друг друга, — но было совершенно ясно, что это была мольба. Я почувствовала, как вдоль позвонков крадётся холод. А потом они все разом вспыхнули огнём, исчезая, и тоннель вздрогнул от боя барабанов и глубокого, утробного рёва Боевого Рога.

— Кажется, у нас гости! — перевела я взгляд Сайласу за спину. Он не обернулся, наоборот — сделал шаг ко мне, чтобы поймать мою ладонь, коснуться её губами и прижать к своей щеке. В глазах горела решимость и охотничий азарт.

— Останься тут, а этих оставь мне! — сказал он твёрдо, вынимая меч и разворачиваясь к Маурдраху, надвигающемуся на него во главе своего легиона мертвецов.

Стены тоннеля раздвинулись, сплетая из тумана здание древнего амфитеатра. Обломки колонн лежали у подножия трибун, залитых бледным светом луны. Полуразрушенные арки повисли в воздухе, с каждой секундой проступая чётче. Туман заполнил пустоты, где раньше стояли огромные статуи Создателей, — теперь там зияли ниши, в которых клубилась темнота, сгущаясь в фигуры ангелоподобных существ.

Старые камни утопают в белых лилиях, словно ристалище находится на вершине погребального кургана. Тонкий, едва уловимый запах цветов щекочет ноздри, ветер шевелит пряди волос — всё это ощущается настолько ярко, что я бы не заблокировала, даже если бы могла.

Каменные ступени дрожали под шагами тех, кто возвращался из небытия и занимал места на трибунах. В середине арены стоял Сайлас, окружённый рассыпающимся светом луны. Он не двигался, но воздух вокруг застыл от напряжения — та самая тишина перед бурей, которую рождала его опасная сосредоточенность. Меч уже в руке, взгляд — холодный, как сталь, — прикован к Проклятому полководцу в центре арены.

Маурдрах высится перед ним скалой. Его чёрная броня выточена из самой ночи — тусклый свет замирает на ней, волны плаща текут за спиной Повелителя мёртвых, как кровавая река, впитавшая тысячи смертей. Их бой уже начался, не требуя сигнала: Сайлас медленно скользит по арене, обходя площадку по кругу. Маурдрах тоже медлит, словно смакуя этот бой. Как будто единственное, что их сейчас волнует, — это дыхание битвы, бьющееся в теле мерным приливом. Я чувствую его — и мои молчаливые соседи тоже.

Дальше следуют вспышки стали и лязг, отдающийся гулом на трибунах. Позиции перетекают одна в другую — блоки, уклонения, удары. Они оба — Мастера клинка, их бой — чистое искусство войны. Только воля определит, кто победит.

Я смотрела на Сайласа, не в силах отвести взгляда. Его движения были плавными и резкими одновременно. Это был танец — быстрый, внезапный и смертоносный. А потом наступил миг, когда его взгляд скрестился с пылающими глазами Предводителя мёртвых, и всё замерло: воздух между ними накалился настолько, что казалось — ещё чуть-чуть, и он вспыхнет от напряжения.

Маурдрах взревел и прыгнул — его немой рёв дрожью прокатился по арене, и клинок рухнул на Сайласа. Я втянула воздух, чувствуя, как замерло сердце. Но Сайлас вскинул меч, перехватывая удар, ломающийся о его несгибаемую волю. Металл взвизгнул о металл, искры осветили их лица.

А потом ударил Сайлас — его меч был молнией, высекающей свет из тьмы. Маурдрах застыл. Не упал — застыл, переводя взгляд вниз, туда, где в сердцевине мрака раньше билась в упрямом ритме его Сила, — а теперь горел синим светом клинок. Он опустился на одно колено, устало склонив голову, словно этот бой был слишком тяжёлым для его мёртвого тела. Глаза его, полные алого пламени, медленно потухли. Плащ опал, превращаясь в прах.

Сайлас стоял,