Там, где мы настоящие - Инма Рубиалес

я, потому что именно этого я и хочу для него. Майк заслуживает счастья. Заслуживает встретить девушку, которая ответит ему той же безусловной любовью, какую он так долго дарил мне.

Он со вздохом проводит рукой по лицу. У меня сердце разрывается видеть его таким подавленным. Это тяжело, но мы оба знаем, что я права. Мы не были созданы друг для друга. Просто слишком поздно это поняли.

– У тебя есть здесь кто-нибудь рядом? – спрашивает он. Он пытается держаться, но не может посмотреть на меня. – Мне нужно… время, чтобы все это переварить. Но если тебе не к кому обратиться, я мог бы…

– Все будет хорошо, – уверяю я. – Не беспокойся обо мне.

Наконец он поворачивается ко мне:

– Я могу сказать ребятам, чтобы заглянули поздороваться.

Я мягко качаю головой.

– Это твои друзья, – напоминаю я, и больше ничего добавлять не нужно. На самом деле они никогда не были моими. Не моя это была компания. Майк знает это не хуже меня.

– Сообщи, если что-то понадобится.

– Да, хорошо.

Хотя мы оба понимаем: что бы ни случилось, я этого не сделаю.

Я снова берусь за ручку двери.

– Удачи с компанией, – прощаюсь я.

И тут, словно поддавшись порыву, как раз когда я собираюсь выйти, Майк признается:

– Вообще-то я не хочу брать бразды правления бизнесом. – Услышав это, я вскидываю брови и поворачиваюсь к нему. Майк поджимает губы. – Ты первая, кому я об этом говорю. Мне кажется, я хочу заниматься чем-то другим.

– Чем?

– Хочу преподавать экономику. Ты же знаешь, я всегда обожал финансы и… Наверное, думаешь, что это глупость.

Я не могу сдержать смех. Качаю головой:

– Вовсе нет. Вообще-то я теперь тоже преподаю. Ну, типа того. Учу детей английскому в языковой школе.

– Ты? С детьми? Ты шутишь?

– Мне нужна была работа, ясно?

Это заставляет рассмеяться и его.

– Ты вдохновила меня, Мэйв, – признается он. – Когда ты уехала не оглядываясь, я хоть и злился из-за наших отношений, но почему-то воспринял это как… стимул, что ли. Моя жизнь расписана с самого детства. Я всегда думал, что должен следовать этому пути, что эта жизнь должна мне нравиться… Но потом смотрел на тебя – как ты все время меняешь решения, ошибаешься, учишься на своих ошибках, – и ты казалась такой… свободной.

– Мне никогда не нравилась моя жизнь.

– И ты уехала, – продолжает он. – И стала счастливее, верно?

– Поначалу было трудно, но да.

Майк кивает, словно самому себе, будто именно это и хотел или должен был услышать.

– Значит, и я смогу.

– Я всегда считала трагедией неспособность определиться.

– А я так не думаю. Жизнь длинная. Сегодня ты здесь, но кто знает, где окажешься завтра? Ты изменишься. Будешь думать иначе. Стремиться к другому. По-моему, настоящая трагедия – это упрямо загонять себя в рамки и отвергать все новое, что может прийти.

– В таком случае надеюсь, ты еще нескоро определишься окончательно.

– И я того же желаю тебе.

Я больше не раздумываю. Обнимаю его. Хоть Майк и удивлен, он тут же крепко стискивает меня в объятиях, выдыхая задержанный в легких воздух. От Майка пахнет его привычным одеколоном, и это напоминает мне о доме, но его тело холодное, не теплое, как у Коннора, и руки обнимают иначе, и, хотя меня накрывает волной ностальгии, в этот же миг приходит уверенность – мое место не здесь.

– Береги себя, – шепчу я.

Он вздыхает мне в плечо.

– И ты себя.

Потом я отстраняюсь и выхожу из машины.

На лицевой стороне снимка – молодой человек лет двадцати трех сосредоточенно изучает корешки книг на одной из полок университетской библиотеки. Автор фотографии сделала ее так, что он не заметил. Ей всегда нравились амбиции Питера, его большие мечты. Это была одна из причин, почему она в него влюбилась.

Они пересекли не «океаны времени», чтобы встретиться, но настоящий океан – так что цитата показалась ей очень подходящей.

29

Мэйв

Лия

Как ты?

Если нужно поговорить, я здесь.

Жаль, что не могу приехать и обнять тебя.

Отца выписывают из больницы на следующий день.

Я лежу на кровати в своей бывшей комнате, уставившись в потолок, когда приходят сообщения от Лии. Я здесь меньше суток, а уже чувствую, как стены давят на меня. Когда я переезжала, то забрала с собой все вещи, так что комната совершенно пустая: ни украшений на стенах, ни безделушек на мебели – только изящная ваза с цветами, которую Бренна принесла вчера вечером. Она постучалась ко мне, как только вернулась из больницы, протянула вазу с натянутой улыбкой и сказала: «Так комната будет больше похожа на твою».

Будто это место может снова стать для меня домом.

Отправляю Лии короткий ответ («Все нормально. Скоро буду в порядке. Не волнуйся») и откладываю телефон – прошло два дня с моего отъезда, а от Коннора по-прежнему ни слова. Лука мне писал, но я все еще не решаюсь открыть его сообщение. Единственная, с кем я говорила, – Нора. Она расстроена, что я уехала не попрощавшись, но понимает – это была экстренная ситуация. Она не винит меня, не ненавидит. Хоть бы и остальные тоже.

Впрочем, какая теперь разница?

Я даже не знаю, увижу ли их снова.

Лия тоже в курсе всего. Она звонила вчера вечером, пыталась разговорить меня, но не особо получилось. Не хочется ни с кем это обсуждать. Нет сил. Я соврала ей в сообщении. Я не в порядке. Хотя, наверное, буду. Если повезет, снова привыкну к удушающей жаре Майами, бесконечному лету, суете, вечному шуму, к постоянному ощущению одиночества. К жизни, которую хочет для меня папа.

Жаль, что я забыла фотоаппарат в Финляндии.

Жаль, что нет со мной того, что я когда-то взяла с собой в Портленд.

Это одна из вещей, которых мне больше всего не хватает.

Я не выхожу из комнаты до пятого дня.

Разве что быстро спуститься на кухню, схватить что-нибудь поесть и подняться обратно, стараясь никого не встретить. Я намеренно держусь взаперти. Ничего не хочется. А папа не приходит навестить меня – ни в ту ночь, когда вернулся из больницы, ни потом, хотя его комната в двух шагах от моей. Бренна заглядывает только первые дни. Заходит со своей натянутой улыбкой, предлагает поесть или спуститься поужинать с ними, но в конце концов после моих бесконечных отказов сдается. С тех пор еду мне приносит обслуживающий персонал.