Там, где танцуют дикие сердца - Виктория Холлидей

Я разворачиваюсь и моментально забываю о худом мужчине, который шел за мной ярдов за двести, потому что это была не стена, в которую я только что врезалась. Это было что-то с куда более жесткими краями и, возможно, с еще меньшим количеством характера.

Чертов Бенито Бернади.

Всего несколько месяцев назад я стояла на террасе Кристиано и смотрела, как Бернади выносит мою младшую сестру к ожидающей машине, — в тот день я поклялась держаться от этого человека как можно дальше, так что сейчас я яростно злюсь от того, что он разрушил мою безупречную полосу избегания.

Я нехотя поднимаю веки и лениво скольжу скучающим взглядом вверх, встречаясь с его глазами.

— Ты сделал это специально.

Он смотрит на меня так, словно ему абсолютно плевать на то, что я думаю о его поступке.

— Тебя секунду назад тут не было, — продолжаю я с обвинением. — Ты шагнул прямо передо мной.

Его левая бровь дергается.

— Ты секунду назад не стояла на этом месте на тротуаре. Это ты шагнула прямо передо мной. — Он проводит большим пальцем по нижней губе. — И ты смотрела в другую сторону.

Что-то мгновенно вспыхивает у меня в груди, так быстро, что я чувствую себя чайником, который вот-вот закипит. Как, блядь, вообще возможно, чтобы человек умудрялся довести меня до такого состояния всего за пару вдохов?

Моя губа скручивается в презрительной усмешке.

— Что ты вообще здесь делаешь? Пришел закрыть еще один бизнес?

Всего год назад я бы и мечтать не могла, что заговорю с кем-то таким тоном, тем более с консильери правящей семьи Нью-Йорка. Но теперь, когда моя сестра стала самым важным человеком в жизни дона города, который, к тому же, является боссом Бернади, я знаю, что мне сойдет это с рук.

Его брови слегка сдвигаются, словно он не понял мою отсылку к тому, что именно он закрыл «Фалькони», за что я буду ненавидеть его всегда, и он медленно качает головой.

— Вообще-то, я пришел, чтобы открыть один.

Итальянская оперная музыка и глубокий баритон мужской болтовни заставляют меня повернуть голову вправо. Каждый стул внутри парикмахерской занят, а на местах для ожидания толпятся мятые костюмы, небритые подбородки и прокуренный смех.

Я не могу скрыть гримасу.

— Это место твое?

Он пожимает плечами, и на его губах играет самодовольная улыбка.

— Ага.

Шаги, приближающиеся по тротуару, отвлекают мое внимание от окна. Я закатываю глаза и уже собираюсь пройти мимо Бернади, когда его рука резко вылетает в сторону, и громкий хлопок заставляет мои уши зазвенеть, а голову закружиться.

Сила выстрела швыряет меня на дорогу, но рука Бернади хватает меня за предплечье, не давая упасть.

Итальянская болтовня мгновенно обрывается, и изнутри парикмахерской доносятся спешные шаги. Мне нужно несколько секунд, чтобы перехватить дыхание, прежде чем я выпрямляюсь и опускаю взгляд на землю.

И вот он.

Мой преследователь.

Долговязый, худой, моложе, чем я думала. Глаза распахнуты, белки сверкают. Руки раскинуты под неестественным углом. Из приоткрытого рта течет кровь.

А потом мир закручивается каруселью, и мои ноги подкашиваются.

* * *

Я с усилием открываю глаза и смотрю вверх на зеркальный потолок с оформлением в стиле пятидесятых. По отражению становится ясно, что меня уложили в откидное кресло в парикмахерской, и, судя по всему, вокруг все идет своим чередом.

Боже, какое унижение.

Первая мысль, когда я прихожу в себя: «Это кресло такое удобное, что я могла бы привыкнуть к нему».

Я слегка шевелюсь, потом вспоминаю, почему лежу здесь, и смесь страха, отвращения и облегчения сжимается у основания горла. Бернади только что застрелил человека прямо на улице, прямо передо мной. Какая наглость! Вот уж Кристиано об этом узнает. Может, он уволит Бернади. А лучше, пусть, вышлет его на западное побережье, чтобы я больше никогда его не видела.

Мои мысли моментально тонут, когда спинка кресла медленно поднимается в вертикальное положение, и в поле моего зрения появляется лицо, которое я ненавижу уже ровно три года, шесть месяцев и восемь дней.

— О чем, блядь, ты думал? — выплевываю я.

Его губа приподнимается с одного края.

— Выпей это, а потом повтори.

Я хмурюсь и опускаю взгляд на стакан с водой, который он протягивает.

— Мышьяк? — произношу с каменным лицом.

Его лицо абсолютно серьезно.

— Сто процентов.

Я залпом выпиваю половину стакана.

— Какого хуя ты думал? — повторяю я.

Он выпрямляется и заводит руки за голову. А потом коротко, резко смеется. Этот звук похож на облегчение.

— Ебать меня, Контесса. Я бы хотя бы предупредил тебя, если бы знал, что ты грохнешься в обморок.

— Предупредил бы о чем? О том, что собираешься выстрелить какому-то прохожему в шею? Ты только что хотел убить обычного человека, без всякой причины?!

Я все еще чувствую головокружение от шока, увидев мертвое тело у своих ног, и при этом я в ярости от того, что Бернади сделал это с моим невинным преследователем.

Он прищуривает глаза.

— Во-первых, я не стрелял ему в шею. Я бы никогда не стал стрелять кому-то в шею. Я выстрелил ему в череп.

Он пожимает плечами, будто это был такой поступок, за который в школе можно было бы получить полчаса задержания после уроков.

— Во-вторых, что ты имеешь в виду под «обычный человек»? Это Нью-Йорк, а не линия фронта.

— Ну, могла бы и обмануться, — бормочу я, прекрасно понимая, что он отчетливо услышал, и это раздражает еще сильнее.

Он наклоняет голову набок и выглядит по-настоящему озадаченным.

— В любом случае… — при его чертовски выточенном лице сложно быть уверенной, но, кажется, я различаю возмущенную гримасу. — Я думал, ты обрадуешься.

— Ты... эм, что? — я наклоняюсь ухом в его сторону. — Ты подумал, что я буду рада, что ты только что застрелил человека в двух футах от меня, без всякой на то причины? Ты ебанулся?

Я делаю паузу меньше, чем на две секунды.

— Ладно, на этот вопрос можешь не отвечать.

В одно мгновение кресло для барбершопа начинает нравиться мне куда меньше, чем пару минут назад. Бернади упирается ладонями по обе стороны от меня на подлокотники и приближает свое лицо к моему. Чтобы не уставиться на рваный шрам, тянущийся по левой стороне его лица, я цепляюсь за его глаза — темные оливковые омуты, в которых пляшет раздражение. Они почти обезоруживают.

— Что ты делал? — спрашиваю я заговорщическим шепотом. — Решил покрасоваться?

— Ага, — его голос звучит игриво. — Цветы и шоколад больше