Свет над Грозовым Створом - Алиса Миро

Закон сохранения энергии работал безупречно. Магия здесь не бралась из воздуха. Она браласьиз оператора.

​Через минуту меня начало трясти. Крупная дрожь, холодный пот на лбу. В глазах потемнело.

Я отдернула руки и рухнула грудью на стол, хватая ртом воздух.

​Сердце колотилось как бешеное, пропуская удары.

— Аритмия... — прохрипела я. — Перерасход энергии. Батарейка села.

​Я потрогала тряпку в тарелке.

Она была теплой. Приятно, ощутимо теплой. Как тело живого существа.

​Я слабо улыбнулась, лежа щекой на холодном столе.

— Я сделала это. Я — микроволновка.

​Но цена...

Я попыталась встать и поняла, что ноги меня не держат.

Я потратила на этот «подогрев» столько сил, словно разгрузила вагон угля.

Голод вернулся мгновенно, скрутив желудок в болезненный спазм. Та капуста, которую я съела час назад, сгорела в топке магии без остатка.

​— Ошибка в расчетах, — прошептала я, сползая со стула и на карачках (потому что встать сил не было) двигаясь к кровати. — КПД... отвратительный. Если я буду греть овес собой, я умру от истощения раньше, чем он прорастет.

​Я с трудом забралась на кровать, зарываясь в шкуры. Меня била крупная дрожь — «откат» после магического выброса.

Зубы стучали так громко, что казалось, этот звук слышен в коридоре.

​Мне нужно внешнее топливо.

Не моя кровь. Не моя энергия.

Мне нужен источник.

Огонь.

Настоящий огонь в камине.

​Взгляд уперся в черную, пустую пасть камина, где лежало три жалких, прогоревших полена.

Дров нет.

Томас, истопник, выдает их по норме. А норма, судя по температуре — «чтоб не сдохли сразу».

​— Завтра... — простучала я зубами, сворачиваясь в позу эмбриона под грудой вонючих шкур. — Завтра я пойду к Томасу. И если он не даст мне дров... я его самого сожгу.

​Глаза закрывались. Старое тело выключило рубильник, отправляя систему в принудительную перезагрузку.

Последнее, о чем я подумала перед тем, как провалиться в черный сон без сновидений:

«Надо было съесть луковицу... сырой...»

Сделка

Яркий, беспощадный солнечный луч пробился сквозь мутное стекло окна и ударил мне прямо в глаза, как прожектор на допросе.

Я зажмурилась и застонала, пытаясь натянуть на голову шкуру, которая за ночь сползла на пол.

​Голова раскалывалась.

Но это была не та тупая мигрень от давления, что мучила меня вчера. Нет. Это было ощущение тотальной, звенящей пустоты внутри черепной коробки. Словно кто-то вычерпал оттуда все мысли большой ложкой, оставив только эхо.

​Я попыталась пошевелиться. Тело отозвалось протестом. Мышцы ныли так, будто я всю ночь разгружала вагоны с углем, а потом меня этими же вагонами переехали. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Сердце трепыхалось где-то в горле, слабое и частое, как у перепуганной птички.

​— Магическое похмелье... — прохрипела я. Голос был сухим и ломким, как осенний лист. — Доброе утро, Елена Викторовна. Поздравляю с успешным разрядом аккумулятора в ноль.

​С трудом разлепила веки. Комната была залита светом. За окном сияло солнце. Настоящее, зимнее, злое солнце. Небо было пронзительно-голубым, высоким и чистым. На каменном подоконнике искрился иней, рисуя фантастические узоры, похожие на папоротники.

Это было бы невыносимо красиво, если бы не было так холодно.

​Изо рта вырывались облачка пара. Вода в кувшине, стоявшем на столе, покрылась тонкой корочкой льда.

​Резко села на кровати. Голова закружилась, перед глазами поплыли черные круги, но я удержалась. Мой взгляд метнулся к столу. К тарелке с мокрыми тряпками.

​Спустила ноги на пол (чуни я, слава богу, не сняла на ночь) и, шатаясь, подошла к столу.

​Тряпка была ледяной. За ночь она остыла и даже слегка затвердела по краям.

Сердце упало. Неужели зря? Неужели я едва не убила себя вчера ради того, чтобы заморозить горсть ворованного овса?

​Дрожащими пальцами приподняла верхний лоскут наволочки.

​Под ним лежали зерна. Овес и горох. Они набухли. Они стали в два раза больше, напитавшись влагой. И у одной горошины — всего у одной, самой смелой — лопнула желтая шкурка, и показался крошечный, бледный, как червячок, кончик корешка.

​— Живой, — выдохнула я.

​Улыбка, слабая и кривая, тронула губы. Я запустила процесс. Я дала им толчок. Дальше — их работа. Но теперь, чтобы этот росток не погиб, ему нужно тепло. Внешнее тепло. Я больше не могу быть грелкой. Если я попробую еще раз — я просто не проснусь.

​Желудок скрутило спазмом голода. Страшного, волчьего голода. Вчерашний ужин сгорел без остатка. Мое тело кричало: «Дай мне энергии! Или я начну переваривать собственные мышцы!»

​Посмотрела на камин. Холодная, черная пасть. Зола. Пустота.

​Перевела взгляд на дверь. Мне нужно найти Томаса. Истопника. Мне нужны дрова. Много дров. И мне плевать, что я леди, а он слуга. Я выгрызу у него это топливо зубами.

​Начала одеваться. Это было мучительно. Пальцы не слушались, пуговицы на шерстяном платье казались неприступными бастионами. Натянула поверх платья старую, вытертую меховую душегрейку, которую нашла в сундуке. На голову — шаль.

​Выглядела я, наверное, как пугало. Но пугало решительное.

​Вышла в коридор. Здесь было еще холоднее, чем вчера, но солнечный свет, падающий из бойниц, создавал иллюзию тепла. Пылинки танцевали в лучах.

​Спускалась вниз, в хозяйственное крыло, но не на кухню. Я искала выход во двор. Или в котельную. Где здесь держат дрова?

​По запаху дыма и сажи нашла нужную дверь в конце первого этажа. Она была массивной, обитая железом, и вела, судя по всему, на задний двор.

​Толкнула ее. В лицо ударил морозный, свежий ветер и ослепительный свет.

​Зажмурилась, прикрывая глаза ладонью. Передо мной был хозяйственный двор. Снег здесь был утоптан и грязен, покрыт соломой и навозом. Слева — конюшни. Справа — огромный навес, под которым лежали они.

Поленницы. Горы дров. Аккуратно сложенные, пахнущие смолой и лесом. Богатство. Калории тепла.

​У навеса стоял мужчина. Невысокий, коренастый, кривоногий. Одет в грязный тулуп, перепоясанный веревкой. Лицо черное от сажи, видны только белки глаз и зубы. В руках он держал огромный топор-колун.

​Томас.

​Он с размаху опустил топор на чурбак. Хрясь! Полено разлетелось на две идеальные половины с сухим, звонким звуком.

​Я набрала в грудь ледяного воздуха.

— Томас!

​Он замер, не опуская топора. Медленно обернулся. Увидев меня — закутанную в шали, в мужских чунях, бледную как смерть, но стоящую посреди двора — он выронил топор.

​— Свят-свят... —