Украденная жена. Одержимый дракон - Кристина Юрьевна Юраш

— Как прикажете, господин, — вздохнул садовник, понимая, что спорить бесполезно.

Я вышел из оранжереи, понимая, что только что взял на себя ответственность за бедный цветок. И ничего не знаю про цветы. Но я знал, что значит быть отверженным. Быть тем, кто цветёт в темноте, пока другие наслаждаются солнцем.

Воспоминания растворились перед глазами, как дымка. Перед глазами была полная оранжерея паучьих лилий. Красные, цвета крови, они расплывались перед глазами.

Воспоминание растворилось перед глазами, как дымка. Перед глазами снова была полная оранжерея паучьих лилий. Красные, цвета крови, они расплывались, сливаясь в единое багровое море.

Но сейчас они не утешали.

Боль ударила под рёбра. Тупая, рвущая. Драконья кровь вскипела, реагируя на пустоту. Её не было рядом. Тайзиры. Её запаха не было в этом пропитанном торфом и конденсатом воздухе. Я сделал вдох. Воздух был мёртвым. Холодным.

Кости ныли, смещаясь в суставах с сухим, почти неслышным хрустом. Печать предков вставала стеной. А то, что жило под ней, билось, требуя выхода.

Чешуя шевельнулась на предплечьях, царапая плоть изнутри. Я стиснул зубы. Вкус железа и старой пыли заполнил рот. Я кашлянул. Слюна была чистой. Пока что. Но я чувствовал, как пепел копится в лёгких, ожидая своего часа.

«Или пепел. Или пламя!», — вспоминал я голос отца.

Раньше я управлял болью. Я знал её ритм. Но сейчас ритм сбился. Потому что её не было.

Я опустился на колено, хватая ртом влажный, бесполезный воздух. Ладони впились в грунт. Ногти сломались. Кожа на шее горела. Вены вздулись, чёрные змеи под тонкой тканью рубашки. Отец кашлял так же. Я помнил белый платок, становящийся грязным.

Я понял это ясно, когда очередной спазм вывернул лёгкие наизнанку.

Пока она была рядом, печать держалась.

Её присутствие. Её страх, её тепло, тот странный, пьянящий коктейль из соли, дождя и женского тепла. Моё тело запомнило её как противоядие. Как единственный якорь в шторме, который разрывал меня изнутри.

Я поднял голову. Сквозь запотевшее стекло оранжереи пробивался серый, безразличный свет. Лилии колыхались, пустые и красивые. Они цвели без листьев. Вечно одни. Вечно жаждут того, кого не могут коснуться.

«Если я сейчас ее не увижу и не коснусь, я сойду с ума…», — пронеслось в голове.

Паучьи лилии остались за спиной. Красные пятна в сумраке. Они знали мой секрет. Они знали, что я такой же, как они. Проклятый.

Но скоро это изменится.

«Жди, птенчик, — прошептал я, и голос прозвучал хрипло, но ровно. — Я иду за тобой. И в этот раз я не уйду. Листья и цветы встретятся. Я обещаю».

Глава 25

Я велела перенести мои вещи в комнату на западном крыле. Она показалась мне безопасней.

Она выходила окнами не на лесную опушку, а во внутренний двор, обрамлённый глухой каменной стеной.

Служанка, чьё имя я так и не запомнила, замерла с охапкой постельного белья на руках. В её глазах метнулось недоумение, смешанное с тихой настороженностью, но она лишь низко склонила голову.

Приказ был отдан.

И я добавила, чётко выговаривая каждое слово: заколотить ставни.

Каждое окно.

Досками, коваными гвоздями, да чем угодно!

Пусть свет едва сочится сквозь щели. Пусть будет душно. Мне нужна была преграда. Физическая, грубая, не зависящая от родовой магии, которая в этом поместье спала, задыхаясь под толщей старых балок.

Да! Родовая магия! Я никогда еще не пробовала ее активировать. К тому же старые слуги уверяли, что она есть. Собственно, как и у каждого поместья, построенного в эпоху второй смуты.

Но до настоящего момента она была не нужна. А вот сейчас я понимала, что должна научиться ею пользоваться. Где-то же должны остаться записи? Не так ли?

Стук молотка по дереву пополз по коридорам тяжёлым, размеренным эхом.

Я стояла посреди новой спальни, наблюдая, как слуга вгоняет в рассохшуюся раму длинный железный гвоздь.

Пыль от векового лака оседала на ресницах, щекотала ноздри.

Воздух густел, пахнущий сосновой смолой, сухой известкой и сыростью подпола.

Это не было безопасностью. Это было похоже на гроб, сколоченный наспех. Но гроб, закрытый моими руками, давал призрачную иллюзию контроля.

Когда гул ударов стих, а дверь за слугами захлопнулась, оставив меня в полумраке, служанка принесла мне чай.

— Вы прячетесь от ухажера? — спросила она, а я была удивлена ее любознательности.

— С чего ты решила? — прошептала я, размешивая чай в кружке. О, скольких усилий мне стоило изображать спокойствие.

Грубая фарфоровая кружка на деревянном подносе, пар, поднимающийся ленивыми, скрученными спиралями.

Я опустилась в тяжёлое кресло с высокой резной спинкой, обитое потёртым бархатом цвета грозового неба.

— Ну, — смутилась служанка. — Просто вы явно кому-то нравитесь! Иначе бы он не оставлял цветок на подоконнике… Помню, когда-то, когда я жила в столице, я тоже нравилась одному парню. И он оставлял цветы на моем крыльце. Это было так мило и романтично.

«Нравлюсь?» — пронеслось в голове. Я… я даже не допускала этой мысли. Чтобы я понравилась… убийце.

Эта мысль вызывала у меня мурашки по коже.

Пальцы обхватили керамику, но тепло не шло внутрь. Меня трясло. Мелко, неконтролируемо, как после затяжной лихорадки.

Плечи подрагивали, колени бились друг о друга под слоями ткани. Сердце колотилось где-то в горле, отбивая безумный, сбивчивый ритм.

Он не должен был ехать следом.

У него был Ройстер. Была цель, был долг, был тот самый Ключ, ради которого мой муж готов был оставить меня истекать кровью в весенней грязи.

По всем законам этой безжалостной игры, убийца должен был вернуться в столицу, перерезать нужные нити, закончить начатое. Или умереть.

Но он был здесь. В моих покоях. В моём уединении. Он шёл по моим следам.

Глава 26

Кружка в ладонях дрожала, заставляя чай расплёскиваться на запястье обжигающими каплями. Я не чувствовала боли. Только холод, расползающийся из груди, тяжёлый и липкий, словно ртуть.

Служанка вышла, оставив меня в полумраке.

«Он найдёт тебя везде. Ты никуда не спрячешься. Вот что означает этот цветок», — мысль врезалась в сознание, острая, не оставляющая пространства для утешительной лжи.

Я не могла от неё отмахнуться.

Она была единственной правдой.

Стены не спасали. Магия не работала. Доски на окнах были бутафорией для моего спокойствия.

Он проходил сквозь всё, оставляя лишь следы своего присутствия: аккуратно срезанный лепесток, возвращённую в грязь серьгу, тишину, которая давила сильнее крика.

Пальцы разжались. Керамика ударилась о половицы, разлетаясь тёмными черепками и коричневой лужей.