В плену у Анубиса - Дани Медина

Глава 7

Моя

Мортеус

Я поклоняюсь ей, скользя взглядом по ее лицу. Поднимаю руку и глажу ее по щеке, убирая черные волосы за плечи и удерживая ее прижатой к себе.

Мои мошоночные клыки остаются сцепленными с ее телом, так же как и мой член остается внутри нее — так, как и должно быть, как было предрешено в тот самый миг, когда она призвала меня и заставила стать её точно так же, как она стала моей.

Ее полные слез глаза моргают, пока я ласкаю ее. Она — самое прекрасное создание, которое когда-либо видели мои глаза, и я знаю, что мог бы провести так целую вечность: любуясь ее раскрасневшимися щеками, хрупким, покрытым испариной телом и чувствуя, как ее киска пульсирует вокруг моего члена.

— Что ты имел в виду, когда сказал: «никогда тебя не потеряю»? — с любопытством шепчет она.

Я делаю глубокий вдох, вбирая в себя ее запах, и проталкиваю свой член чуть глубже, просто чтобы напомнить ее телу, кому оно принадлежит.

— Ты моя, жрица. Мое подношение, моя самка, — я медленно трахаю ее, глядя на ее приоткрытые губы, пока ее маленькие пальчики впиваются в мои плечи, а груди подаются мне навстречу с каждым моим толчком. — И теперь ты принадлежишь Дуату… моему миру… моему царству.

Я опускаю голову и обвожу языком затвердевший сосок, пробуя на вкус ее кожу. Ее пальцы впиваются в мою голову, заставляя меня поднять взгляд и встретиться с ее широко распахнутыми, сияющими, как звезды, глазами.

— Я не принадлежу ничему из этого! — протестует она. Отпустив мое лицо, она упирается руками мне в грудь, пытаясь оттолкнуть. — У меня есть жизнь! Друзья… Ну, не так чтобы много, может, Чарльз… но он друг. Не говоря уже о том, что у меня есть квартира и работа.

Я крепче вжимаю ее в колонну; мои клыки вылезают наружу, и я глухо рычу, сосредоточившись лишь на одном слове, слетевшем с ее губ: Чарльз. Кто этот смертный, которого я должен скормить пустынным червям Дуата?

— Мортеус, пожалуйста, отпусти меня, — торопливо говорит она. — Невозможно разговаривать, когда твой член внутри меня…

Я издаю низкий рык и с силой подаюсь бедрами вперед, проникая в нее еще жестче. Она стонет от удовольствия, цепляясь за мои плечи.

— Отпусти…

— Я не могу тебя отпустить, — бормочу я, глядя ей прямо в глаза. — Мои клыки всё еще сцеплены с тобой.

— Клыки?! — шепчет она, широко распахивая глаза. — Что? В смысле клыки? У тебя на члене есть клыки?!

— Мои мошоночные клыки, жрица, не на члене, — я провожу языком по ее челюсти, чувствуя ее всё еще влажное тело под своим. — Они вонзаются в твою плоть, чтобы яд полностью впитался.

— Ты… отравил меня?! — в ужасе шипит она, в шоке приоткрыв рот.

Я склоняю голову и почти умиротворенно урчу, позабавленный ее человеческой реакцией — за ней так приятно и восхитительно наблюдать, ведь в ней меня завораживает абсолютно всё.

— Это не смертельный яд, а тот, что усиливает твое наслаждение и чувствительность, заставляя твое тело желать меня еще сильнее, пока ты меня принимаешь, — я слизываю каплю пота с ее шеи, пока она еще глубже засасывает меня в себя. — Это… подарок.

Мой член медленно трахает ее, и я чувствую каждую пульсацию, каждое горячее, мягкое и тесное сокращение вокруг себя.

— Разве ты не чувствуешь? — шепчу я ей на ухо. — Мой член стал еще толще и тверже внутри тебя. Яд, который выпустили мои клыки, не для того, чтобы причинить тебе боль, малышка… а чтобы подарить тебе наслаждение, пока я боготворю тебя.

Она закрывает глаза, и на мгновение ее лицо смягчается. Я вдыхаю аромат ее волос, крепко сжимая ее задницу, наслаждаясь тем, как моя человеческая женщина позволяет мне владеть ею. Затем я слегка отстраняюсь и беру ее за лицо, неспешно проникая в нее.

— Ты — самое прекрасное подношение в моей сокровищнице, моя жрица, — шиплю я, полностью плененный ее красотой. — И я никогда… никогда не причиню тебе вреда.

Ее глаза приоткрываются, и она часто моргает; теперь в ее взгляде читается нечто новое, отчего она кажется еще более хрупкой. Однако, так же быстро, как сыплются пески времени, выражение ее лица меняется: она сжимает губы и качает головой.

— Ты должен выйти из меня… — твердо произносит она. — Я хочу, чтобы ты немедленно вернул меня домой, Мортеус!

Мои челюсти сжимаются, тело каменеет, а глаза сужаются.

Она хочет… уйти?

— Домой? — повторяю я с низким рычанием. — Ты хочешь покинуть Дуат?

Она пытается оттолкнуть меня с теми остатками сил, что у нее еще есть, и торопливо кивает.

— Ты не понимаешь! Я никакое не подношение, это ошибка. Я просто читала папирус, делала свою работу, — расстроенно бормочет она, глядя на меня с грустью. — Я не знала, что ты существуешь, что, прочитав это, я призову настоящего бога! И уж тем более не думала, что буду… трахаться с человеком-псом!

Мои ноздри раздуваются, а тело замирает, пока я смотрю на нее в упор.

Человеком… псом?

Я рычу, моя грудь тяжело вздымается и опускается, а член начинает опадать. Мошоночные клыки втягиваются обратно, освобождая ее. Мое возбуждение гаснет, словно костер, засыпанный песками дюн; наслаждение сменяется яростью, а жар превращается в боль от того, что она оскорбила меня, сравнив с проклятым псом и жалким человеком.

Я не человек, я — бог.

Я вытаскиваю член из нее, отчего она стонет, содрогаясь от спазмов. Переворачиваю ее на руки прежде, чем она успевает хотя бы подумать о сопротивлении, и твердым шагом направляюсь обратно в зал, пока каждый уголок моего храма погружается во тьму.

Небо Дуата затягивается тяжелыми, черными тучами, собирающимися над моей головой. Я слышу, как бушуют дюны, сталкиваясь друг с другом, отражая переполняющий меня гнев.

Я несу ее в свои покои и бросаю на кровать со сдерживаемой жестокостью, после чего отворачиваюсь, не произнеся ни слова.

— Мортеус! — гневно зовет она меня. — Ты всё еще должен вернуть меня домой!

Мои плечи напрягаются; я останавливаюсь, но не отвечаю. Небесные механизмы Дуата скрежещут, как мои зубы, а снаружи начинает завывать песчаная буря — разъяренная, откликающаяся на мои эмоции, которые выходят из-под контроля при звуках ее просьбы об уходе.

— Мортеус, мое место не здесь… — она замолкает, когда ветер с воем врывается через балкон и ударяет в