Искра. Чужая земля. - Ирина Савицкая

— Не надо, — шепнула она. — Пусть.

Они стояли и смотрели, как огромный кузнец плачет, размазывая по лицу грязь, сажу и слезы, как сотрясаются его плечи, как вздрагивает спина. Алиса не знала, правильно ли она поступила. Может быть, не надо было бередить старую рану. Может быть, лучше было оставить его в покое, дать догорать в собственном аду. Но что-то подсказывало ей: иногда надо прорвать нарыв, чтобы рана зажила.

Лева, который все это время сидел у порога с видом постороннего наблюдателя, вдруг поднялся. Подошел к Спиридону неторопливо, вальяжно, будто знал, что делает, и ткнулся мокрым носом ему в руку.

Спиридон вздрогнул. Поднял голову, мокрую от слез, красную, опухшую — и уставился на кота. Тот сидел рядом, смотрел на него желтыми глазами и, кажется, даже не думал уходить.

И вдруг, сквозь слезы, на лице кузнеца проступило что-то похожее на усмешку.

— Кот, — сказал он хрипло. — У меня тоже кот был. Серый. — Он сглотнул, провел рукой по лицу, размазывая влагу. — Помер, когда она... когда ее не стало.

— Этот не помрет, — сказала Алиса, присаживаясь на корточки рядом. Лева покосился на нее, но с места не сдвинулся. — Он наглый. Его Левой зовут.

— Лева, — повторил Спиридон, и в голосе его прорезалось что-то почти человеческое. — Здоровый какой.

Он протянул огромную, перепачканную сажей руку и погладил кота. Осторожно, будто боялся сделать больно. Лева зажмурился, довольно заурчал и даже чуть привстал на задних лапах, подставляя шею под грубые пальцы.

Алиса смотрела на это и думала о том, что коты — удивительные существа. Они чувствуют боль. Они идут к тем, кто нуждается, не спрашивая разрешения. Они лечат одним своим присутствием, одной вибрацией урчания, одним прикосновением мокрого носа.

— Слушай, Спиридон, — сказала она тихо, пользуясь моментом. — Мне нужна печь. Хлеб печь. Людей кормить. Без железа я ничего не сделаю. Дверцы нужны, заслонки, тяги для поддувала. Сделаешь?

Он посмотрел на нее. В глазах уже не было безумия — только усталость, бесконечная, как этот серый день за окном. И пустота, но пустота уже не мертвая, а та, в которой можно что-то посеять.

— Зачем тебе? — спросил он просто. Без вызова, без презрения. Просто спросил, потому что хотел понять.

Алиса задумалась на мгновение. Как объяснить этому человеку, который два года жил в аду, зачем ей все это? Зачем ей печь, зачем ей кормить людей, зачем ей эта разбитая усадьба и эти чужие, незнакомые люди?

— Чтобы жить, — сказала она наконец. — Чтобы люди не сдохли с голоду. Чтобы тот, кто убил моего ребенка, не порадовался.

Последние слова вырвались сами. Она не планировала их говорить, но они прозвучали — и повисли в воздухе, тяжелые, как тот молот, который валялся на полу.

Спиридон смотрел на нее долго. Очень долго. Потом перевел взгляд на Леву, который уже устроился у него на колене и урчал, как маленький трактор.

— А кто убил? — спросил он глухо.

— Не знаю пока. — Алиса покачала головой. — Но узнаю.

Спиридон кивнул. Просто кивнул, будто это был самый естественный ответ в мире. Потом пошевелился, кряхтя, опираясь на здоровую руку, поднялся с пола. Поясница, видно, затекла — он потер ее, поморщился.

— Когда начинаем? — спросил он.

И вдруг, впервые за два года, улыбнулся. Криво, страшно, опухшим ртом, с запекшимися губами и красными глазами, но улыбнулся. Живой улыбкой. Человеческой.

Алиса выдохнула. Только сейчас поняла, что все это время почти не дышала.

— Завтра. С утра. Жди.

Спиридон кивнул, нагнулся, поднял с пола молот, покрутил в руках, будто взвешивая. Потом аккуратно повесил на место, на крюк у горна. Маленький шаг к порядку. Маленький шаг обратно к жизни.

Лева, поняв, что теплые колени освободились, недовольно мяукнул, но, получив от Спиридона легкий щелчок по носу, обиженно задрал хвост и потрусил к выходу. У порога обернулся, посмотрел на хозяина кузни с выражением «я тебя еще проучу» и исчез в серой мути за дверью.

Спиридон посмотрел ему вслед, покачал головой и, прихватив с собой какую-то железку с верстака — может быть, просто так, для дела, может быть, чтобы занять руки, — побрел к выходу.

Михай задержался на пороге. Когда Алиса поравнялась с ним, он взял ее за локоть — осторожно, но настойчиво.

— Вы чего это ему про ребенка сказали? — спросил он тихо, чтобы Спиридон не услышал. — Про своего? Это правда?

Алиса помолчала. Что она могла ему ответить? Что правда? Что это был сон? Что она сама не знает, что из этого — ее жизнь, а что — чужая, приснившаяся?

— Не знаю, Михай, — сказала она честно. — Я многого не знаю. Но то, что я сказала ему — про боль, про потерю, про то, что надо жить дальше, — это правда. Это я знаю точно.

Михай смотрел на нее долго. В глазах его было что-то новое — не недоверие, не настороженность, а что-то похожее на уважение. Или на удивление перед человеком, который умеет превращать собственную боль в лекарство для других.

Он кивнул — коротко, по-мужски, — и отпустил ее локоть.

— Пойдемте, баронесса. Людей кормить.

Они вышли из кузни, и серый свет ударил в глаза. Моросило — мелко, противно, по-осеннему. Крапива хлестала по ногам, грязь чавкала под башмаками, где-то впереди маячила широкая спина Спиридона, который нес свою железку, свой двухлетний кошмар и свою едва родившуюся надежду обратно в мир.

Лева бежал рядом, то и дело оглядываясь на кузницу, будто проверял, не забыли ли там кого.

Алиса шагала и думала о том, что сегодня случилось что-то важное. Что-то, что невозможно измерить, невозможно объяснить словами. Она не знала, выживет ли этот кузнец, не сорвется ли снова в запой, не забьет ли снова по пустой наковальне. Но знала другое: сегодня он улыбнулся. Впервые за два года.

И это было только начало.

ГЛАВА 5: ВЕЛЕНА

Утро после разговора со Спиридоном встретило Алису хмурым, но сухим небом. Дождь наконец выдохся, уполз куда-то за лес, оставив после себя мокрую землю, тяжелый влажный воздух и ощущение, что мир отмыли до серой, выцветшей основы. Небо висело низко, как старая холстина, которой накрывают стога на зиму, — такое же поношенное, без единой