Искра. Чужая земля. - Ирина Савицкая

Михай молчал, глядя себе под ноги. Алиса тоже молчала, но молчание ее было другим — внутренним, напряженным, полным обрывков мыслей, которые никак не складывались в стройную картину. Надо было уговорить спившегося кузнеца работать. Но чем платить? Денег нет, еда есть, но еда — понятие растяжимое: тот мед, что нашли, да пара горстей репы, да похлебка, которую она сварила вчера. На это людей не купишь, это только задаток, только знак того, что ты не пустой.

За идею? Алиса чуть не фыркнула вслух. Мужикам, которые два года выживают на репе и воде, плевать на идеи с высокой колокольни. Им нужен хлеб. Им нужна уверенность, что завтра будет то же, что сегодня. А она пришла — чужая, непонятная, с котом под мышкой и с бабкиными рецептами в голове — и говорит: давай, кузнец, работай, строй печь, верь мне.

Кто она такая, чтобы в нее верили?

— А что за женщина у него была? — спросила она, чтобы разорвать тишину, которая уже начинала давить на уши. Голос прозвучал хрипловато — от сырости, от молчания, от всего сразу.

Михай поднял голову, посмотрел куда-то в сторону леса, будто там, за голыми ветвями, можно было разглядеть прошлое.

— Жена? — переспросил он, хотя вопрос был простым. Помрачнел, сжал челюсть так, что желваки заходили под щетинистой кожей. — Хорошая была баба. Молодая, красивая. Душа у нее была добрая, люди к ней тянулись.

Он помолчал, перешагивая через особо глубокую лужу. Алиса ждала, не торопила. Такие вещи нельзя торопить.

— Детей долго не было, — продолжил Михай глухо. — Года три, может, четыре. Лечили ее, травы поила, к знахарке возил. Все ждали, молились. А потом... забеременела. Радость-то какая была, он на руках ее носил, всем хвастался. — Он покачал головой, будто отгоняя видение. — А роды тяжелые пошли. Очень тяжелые. Повитухи не случилось — уехала куда-то, занемогла ли. И Спиридон сам принимал. Сам.

Алиса остановилась.

Лева, почуяв, что хозяйка замерла, обернулся, удивленно моргнул и застыл столбиком, навострив уши.

— Не справился, — сказал Михай просто. Без осуждения, без попытки оправдать или обвинить — просто констатировал факт, который уже два года висел в воздухе над этой дорогой, над этим лесом, над покосившейся кузней. — И она умерла. И дитя. Оба. У него на руках.

Ветер дернул полы его куртки, зашелестел в голых ветвях. Где-то далеко, над лесом, каркнула ворона — может быть, та самая, которую гонял Лева.

— Боже... — выдохнула Алиса.

Слово прозвучало пусто, жалко, несоразмерно тому, что она услышала. Но других слов у нее не было. Как не было их у Михая, когда он пытался объяснить, почему лучший кузнец в округе второй год стучит молотом впустую, по ночам, разводя огонь в горне, который никому не нужен.

— Вот с тех пор и пьет, — голос Михая стал тише, почти неслышным. — Второй год. С ума сходит потихоньку. Говорят, по ночам в кузню ходит — огонь разводит, стучит молотом. Часами стучит. А утром придешь — пусто. Ничего не сделано. — Он посмотрел на Алису, и в глазах его было что-то, похожее на мольбу. — Просто так стучит. Будто... будто надеется, что она услышит. Или вернется.

Алиса стояла, вцепившись пальцами в край платка, и чувствовала, как внутри разрастается холод. Чужая боль. Две смерти сразу — жена и ребенок. Та женщина, настоящая Искра, умерла в своей постели, а ребенка утопили в тазу, приказал муж. Там было убийство, холодное, расчетливое. А здесь — любовь, которая не смогла, не сумела, не справилась. Итог один.

Горе не выбирает, каким способом приходить.

Она вспомнила лицо женщины из сна. Восковую маску, синие губы, слезу, скатившуюся по щеке. И последний вопрос, который так и остался без ответа: за что?

Здесь тоже был вопрос. Только спрашивать было не у кого.

— Пойдем, — сказала она тихо, трогая Михая за рукав. Он вздрогнул, будто забыл, что она здесь. — Надо поговорить с ним. Просто поговорить.

Лева, поняв, что движение возобновляется, деловито потрусил дальше, но теперь без прежнего задора — будто и он почуял, что впереди их ждет не просто пьяный мужик, а человек, у которого внутри такая же черная пустота, как в провалившейся крыше кухни.

Алиса шагала и думала о том, что словами тут не поможешь. Словами вообще редко помогают. Но иногда одно только присутствие, одна только попытка понять — уже лекарство. Может быть, слабое, может быть, недостаточное. Но другого у нее не было.

В конце концов, что она теряет?

***

Кузня стояла на пригорке у самого леса — когда-то, видимо, это было крепкое, основательное хозяйство. Добротный сруб из темных, просмоленных временем бревен, широкая труба из красного кирпича, рядом дом с резными наличниками — такие Алиса видела только на картинках в книгах о русском зодчестве. Все здесь говорило о том, что жил здесь мастер, знающий цену своему делу, умеющий и строить, и растить, и держать хозяйство в кулаке.

Теперь это был памятник собственному прошлому.

Крыша просела, прогнулась под тяжестью запустения. Окна затянуло паутиной так густо, что они казались мутными, слепыми глазами. Крапива вокруг поднялась в человеческий рост — злая, жгучая, охраняющая это место от чужих лучше любого пса. Тропинка к дому заросла совсем, только к кузне еще можно было пройти — узкой стежкой, протоптанной одним-единственным человеком, который приходил сюда каждую ночь.

Из кузни доносился звук. Ритмичный, тяжелый, он врезался в тишину леса с пугающей монотонностью.

Бум. Бум. Бум.

Алиса остановилась, прислушиваясь. В этом звуке не было жизни. Было отчаяние, застывшее в ритме, было безумие, выстукивающее бесконечную, никчемную дробь. Так стучат, когда надеются, что стук заглушит мысли. Так стучат, когда боятся остановиться, потому что в тишине придется встретиться с самим собой.

— Стучит, — шепнул Михай, и в его голосе Алиса расслышала не столько страх, сколько усталую привычку. — Как всегда.

Она шагнула вперед, раздвигая пожухшую крапиву руками — та жглась даже сквозь плотную ткань рукавов, оставляя на коже зудящие следы. Дверь кузни, массивная, обитая полосами ржавого железа, поддалась не сразу. Петли взвыли так, будто их не смазывали со времен постройки, но Алиса нажала сильнее, и створка пошла, открывая темный провал.

Внутри было сумрачно и жарко. Только в глубине, у горна, полыхал огонь — не ровное, рабочее пламя, а дикое, неровное, будто его развели в