Искра. Чужая земля. - Ирина Савицкая

с такой тщательностью, что казались живыми. Охотничьи сцены: собаки рвут оленя, всадники с копьями, кровь на белом снегу — алая, неестественно яркая. В камине гудел огонь, бросая пляшущие тени на потолок, и от этого казалось, что гобелены шевелятся, что собаки и всадники живут своей страшной жизнью, вечно преследуя вечно умирающую добычу.

Но пахло. Пахло так, что Алиса захотела зажмуриться, провалиться обратно в сон, в забытье — куда угодно, лишь бы не чувствовать этот запах. Сладкий, тошнотворный, с металлической нотой, от которой сводило зубы. Запах смерти, припорошенной ладаном, как гниль — лепестками роз.

На кровати лежала женщина.

Огромная, с балдахином на витых столбах, застеленная белоснежным бельем — таким белым, что оно казалось сияющим, неземным. И на этом сияющем снегу — молодая женщина с темными волосами, разметавшимися по подушке, как водоросли по воде.

Настоящая Искра.

Алиса узнала ее сразу, хотя никогда не видела. То же лицо, что отражалось в мутном зеркале башни, — только старше, острее, исхудавшее до прозрачности. Восковая маска вместо живого лица. Глаза закрыты, губы синие, под ними — едва заметное движение, последний вздох, удерживаемый телом из последних сил.

Грудь вздымалась редко, почти незаметно. Казалось, даже воздух боится касаться этой женщины, чтобы не оборвать тонкую нить, еще связывающую ее с жизнью.

Рядом с кроватью стояла старуха.

Сгорбленная, в темном платье, с лицом, похожим на печеное яблоко — все в морщинах, с проваленным ртом и маленькими цепкими глазками. Руки — корявые, узловатые, с опухшими суставами — держали что-то маленькое, завернутое в окровавленную тряпицу.

Повитуха. Алиса поняла это по тому, как старуха держала сверток — привычно, буднично, как держала сотни таких свертков за свою долгую жизнь. И по тому, как качала головой — не скорбно, не печально, а равнодушно, словно прикидывала цену испорченного товара.

— Не жилец, — сказала старуха, и голос у нее оказался сухим, как прошлогодняя трава. — Слабый очень. Не выживет.

Из тени шагнул мужчина.

Он стоял у камина все это время — высокий, плотный, с тяжелой челюстью и рыжей бородой, в которой уже пробивалась седина. Глаза у него были маленькие, глубоко посаженные, и в них не было ничего, кроме холодного расчета. Он смотрел на старуху, на сверток в ее руках, на женщину в кровати — и во взгляде его не мелькнуло ни боли, ни жалости. Только скука. Только раздражение человека, которого оторвали от важных дел ради никчемных хлопот.

Тот самый. Кречет. Алиса почувствовала, как внутри нее — там, где у нее не было тела, — вздымается черная, слепая ярость. Это он. Убийца. Хозяин этой комнаты. Муж этой женщины. Отец этого ребенка.

— А мне и не надо, чтобы выжил, — сказал он спокойно. Так спокойно, будто речь шла о том, выбросить ли дохлого щенка или отдать собакам. — Ты поняла?

Старуха кивнула. Ни тени удивления не отразилось на ее лице — она ждала этих слов, она знала, что они прозвучат.

— Сделай, как велено. И получишь свое.

— А барыня? — старуха повела подбородком в сторону кровати. — Если узнает…

— Не узнает. — Кречет дернул плечом, отсекая возражения. — Скажем, Господь прибрал. Такое часто бывает. Детская смертность, слабые легкие… — он усмехнулся, и усмешка эта была страшнее любого крика. — Сама придумаешь. Ты у нас баба ушлая, врать умеешь.

Он шагнул к кровати, остановился, глядя на жену сверху вниз. Алиса впилась взглядом в его лицо, пытаясь найти хоть что-то человеческое. И не находила. В глазах Кречета не было ни ненависти, ни любви, ни даже обычной мужской злости на бабу, которая не угодила. Было только раздражение. Она провинилась. Не оправдала надежд. Создала проблему, которую теперь приходится решать.

— Дура, — сказал он негромко, почти ласково. — Думала, я поверю, что это мой выродок? Соседский щенок, от Рутгерова объездчика. Все знали. Все молчали. А ты родила. И теперь — расхлебывай.

Он сплюнул на пол у кровати. Темный сгусток слюны тяжело шлепнулся на светлые доски.

Потом развернулся и вышел, даже не взглянув на ребенка. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и в комнате стало тихо — только потрескивал огонь в камине да где-то за стеной скулила собака, тонко, жалобно, будто чувствовала беду.

Алиса рванулась за ним.

Она хотела закричать, броситься, вцепиться в эту рыжую бороду, царапать эти маленькие злые глаза — но тело не слушалось. Ее не было. Она была духом, призраком, прикованным к месту невидимыми цепями. Она могла только смотреть.

Старуха склонилась над свертком.

Корявыми пальцами, дрожащими от старости или от спешки, она развернула окровавленную тряпицу.

Алиса увидела.

Крошечное личико. Такое маленькое, что уместилось бы на ладони. Синее, сморщенное, с припухшими веками и крошечным носиком. Глазки закрыты, ротик приоткрыт, но из него не вырывается ни звука. Ребенок не плакал. Он вообще не двигался. Он был тихим, как восковая кукла, как те младенцы в музеях, заспиртованные в банках.

Он уже был мертв.

— Легкая смерть, — пробормотала старуха, и в голосе ее не было ни боли, ни раскаяния. Только констатация факта, привычная, будничная. — Утопили в тазу, пока никто не видел. И не мучился даже. Спи, маленький.

Она замотала тельце обратно, заботливо, почти нежно, сунула под фартук, к своему тощему телу, и заковыляла к двери. Тряпица, которой был укрыт ребенок, волочилась по полу, оставляя на досках темный влажный след.

Алиса рванулась следом. Она должна была остановить ее, должна была закричать, разбудить мертвых, поднять на ноги весь дом — но мир поплыл, комнату затянуло серым дымом, и сквозь этот дым пробился другой голос.

Женский.

Тихий. Хриплый. Полный такой боли, что хотелось выть.

— За что?..

Алиса обернулась.

Женщина на кровати открыла глаза. Глаза настоящей Искры — темные, огромные, полные слез, которые не могли пролиться, потому что сил не осталось даже на это. Она смотрела прямо на Алису — видела ее, сквозь дым, сквозь время, сквозь грань жизни и смерти.

— За что вы его? — прошептала женщина, и голос ее был тише вздоха. — Он же ни в чем не виноват… Я ни в чем не виновата… За что?..

Губы ее дрожали, по щеке скатилась одна-единственная слеза — медленная, тяжелая, упала на подушку и исчезла в белоснежной ткани.

— Спаси… — выдохнула она, глядя на Алису. — Спаси его… Спаси меня…

Алиса рванулась к ней, протянула руки — бесплотные, невидимые