Случайные. Я тебя найду, глупая - Елена Архипова

который он собственноручно крепил к машине Алины, убедился, что она едет в

сторону дома и наконец выдохнул.

И только тут, в тишине салона машины, Цербер вдруг с ужасающей ясностью

осознал: а ведь он реально подумал, что Алина и этот зализанный павлин снова

вместе.

На секунду всего, но ведь подумал! Обругал себя уже вслух:

— Идиот. Параноик ревнивый. Она беременна, чёрт возьми!

Вырисовывался очень гаденький расклад: если это его ребёнок, то он только что

выставил себя окончательным мудаком. А если не его — всё равно мудаком,

потому что устроил сцену при посторонних.

На следующий день была суббота и поэтому Цербер набрал Алину ровно в десять

утра. Не раньше — надо было дать ей выспаться. И не позже — чтобы не

передумал уже сам.

Алина взяла трубку после пятого гудка, и голос у неё был такой, будто он всё

равно её разбудил.

— Чего тебе? — спросила без приветствия.

— Привет, — сказал Цербер, стараясь, чтобы голос его звучал максимально

дружелюбно и человеколюбиво. — Как ты?

— Нормально. Только у меня сейчас встреча с моей совестью, но ты её перебил.

— Я по делу, — он замялся, что с ним редко бывало. — Алин, я был вчера козлом.

Это мягко сказано. Я мог бы сейчас накидать тебе сто причин, почему меня так

накрыло, про то, что у меня голова после командировки не варит, и про то,

что я ревную как последний дебил. Но правда в том, что я просто испугался.

Услышал про беременность, увидел этого хмыря, держащего тебя за руку и меня

перемкнуло.

— Поздравляю. Ты перемкнутый козёл, — сухо ответила Алина, но он уловил в её

голосе нотку усталости, а не злости.

— Да. Идиотский у меня диагноз. Но я прошу… — он сделал паузу, подбирая слова,

но потом плюнул. — Даю тебе слово. Я уберусь в собственной башке. Разгребу

всё то дерьмо, что там накопилось. Дай мне один шанс. Один. Последний. Давай

встретимся и поговорим нормально, как взрослые люди. Без скандалов и без

Андреев. Я даже трюфели принесу — извинительные. Ну, или чего бы ты хотела,

то и принесу.

Алина молчала. Пять секунд… Десять…

Цербер сжал в кулаке кружку с кофе и забыл, как дышать.

— Ладно, — выдохнула она наконец. — Но если ты снова начнёшь…

— Не начну, — перебил он быстро. — Клянусь. Скажи только когда и где?

Она тихонько фыркнула — кажется, невольно, но… довольно?!

— Сегодня. В семь. В кондитерской “Дочь пекаря”, та, что на Балтийской, знаешь?

— Знаю! — выпалил, не задумываясь, хоть и не знал, о чем речь. Это всё херня.

Найдет.

— Только без фокусов, Цербер, — договорила устало.

— Без фокусов.

Он отключился и наконец выдохнул. Только после этого посмотрел на собственную

руку и на потекший, почему-то, между пальцев кофе.

— Да, блядь, — встряхнул рукой над раковиной, поняв, что только что раздавил

кружку.

И в этот момент ему прилетело сообщение от Алины: “Лилии. Белые”.

В ответ он тут же отбил: “Понял. Принял”.

То, что он улыбается, сам Цербер понял только после того, как увидел

собственное отражение в темном стекле дверцы на микроволновке…

Похеру! Ему дали шанс…

Глава 12

Глава 12

Глава 12

Цербер вышел из дома за два часа до встречи. Рановато, но ему за цветами же ещё

надо заехать, а потом уже к Алине, в кафе.

Цветочный магазин на Ветеранов он знал, там всегда стояли свежие лилии. Белые.

Не кремовые, не розоватые — именно белые, как снег, как простыня в

больничной палате, (Чёрт! Почему это сравнение пришло к нему сейчас? Не надо

об этом!).

— Упакуйте красиво, — сказал продавщице, девчушке лет двадцати с косичками.

Девушка заулыбалась, принялась колдовать над бумагой и лентами. Цербер смотрел

на её руки и вдруг поймал себя на том, что перебирает в голове слова.

С чего начать разговор с Алиной?

“Прости” — это слишком просто. “Я дурак” — она уже знает это. “Я исправлюсь” —

как-то глупо звучит, всё равно, что “Я так больше не буду”.

Надо что-то другое, настоящее. Такое, от чего она не встанет и не уйдет в

первые же минуты, а как минимум останется и посмотрит ему в глаза. А как

максимум…

— Мужчина, вам с доставкой или сами? — вывела его из раздумий продавец.

— Естественно, сам. Что за глупый вопрос?

Цербер рассчитался за букет и взял его в руки — тяжелый, пахнущий так, что

голова кружилась.

Но всё, как заказывали — белоснежные.

Лучше бы голову не кружило, ему ещё за руль.

Аккуратно положил цветы на заднее сиденье, пристегнул букет ремнем, буркнув

себе под нос:

— Мало ли. Придурков на дороге хватает, — сел за руль, завел двигатель и

выдохнул, скомандовав: — Собрался, Цербер. Не ссы, прорвемся.

Навигатор проложил маршрут: через Московский проспект, потом на параллельную

улицу, там на светофоре налево и он на Балтийской. С учетом начинающихся

пробок — минут сорок, сорок пять. Время есть, можно не гнать. Но он всё

равно гнал.

Потому что внутри всё кипело. Не злость — нет. Какое-то странное, щемящее

волнение, от которого ладони потели, а в груди разрастался тугой ком. Он,

мужик, который в двадцать лет смотрел в дуло обреза в руках заросшего по

самые глаза обдолбанного нарика, мнящего себя воином всевышнего и не

моргнул, а сейчас трясся, как школьник перед первым свиданием.

“Дурак, — подумал он про себя и усмехнулся. — Совсем дурак”.

Серый асфальт летел под колёса. Солнце за его спиной уже почти село и длинные

тени домов ложились на дорогу полосами, как шлагбаумы. Цербер бросил взгляд

на часы — без пятнадцати семь. Успевает.

Он свернул на параллельную с Балтийской, когда впереди, метрах в ста, замигал

желтый светофор. Можно было успеть проскочить, но он сбросил газ — нефиг.

Сегодня он обещал без фокусов.

И в этот момент что-то случилось.

Потом и врачи в больнице, и менты будут спрашивать: помнит ли он, что

случилось?

Он помнил ослепительную вспышку фар — огромных, чудовищно ярких, бьющих прямо в

лицо и несущихся на него по встречке.

Фура? Дальний свет? В городе? Зачем? Почему по его полосе?

Он на полсекунды отвел глаза в сторону, чтобы не ослепнуть. Его рука, в попытке

уйти от лобового столкновения дернула