Пламя в оковах - Хейзел Пейдж

В этот момент я была счастлива и беззаботна. Моя тревога испарилась, и я впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности. Я победила свой величайший страх, когда стояла прямо перед тем альфой. Он даже принюхивался ко мне, а я всё ещё сохранила свободу. Никто не знал, что я омега. Я подвергла блокатор запаха и подавители сложнейшему испытанию и прошла его.

Я редко ослабляла бдительность и просто наслаждалась временем с друзьями. Возможно, теперь я буду чувствовать себя увереннее, покидая хижину и увязываясь за ними в их частые вылазки в город. Они вечно болтали о том, как весело проводят время вместе, из-за чего я чувствовала себя изгоем. Но отдых не стоил риска возможного разоблачения.

Они говорили о том, чтобы сходить в кино на следующих выходных, так что, возможно, я напрошусь с ними. Я переживала, что меня могут посадить рядом с альфой, но теперь, зная, как отлично сработали подавитель и лосьон, я была уверена, что останусь незамеченной.

Мне нужна была передышка от танцпола. Моя кожа покрылась испариной, и я до смерти хотела пить. К тому же было уже поздно, а впереди нас ждала долгая дорога. Я сказала Алексу и Лили, что возьму воды в баре и начну грузить кое-какие инструменты в фургон. Алекс кивнул и ответил, что встретится со мной снаружи после следующей песни, чтобы погрузить тяжёлую аппаратуру. Я уже давно не видела Малкольма и Харпер, но была уверена, что Алекс скоро начнёт собирать их в кучу. Он дал мне ключи от фургона, и, заказав стакан ледяной воды, я направилась к заднему выходу из клуба.

Я прихватила пару гитар и подпёрла заднюю дверь, чтобы не оказаться запертой снаружи. На моём лице сияла улыбка от мыслей о том, как круто мы отыграли и каким весёлым оказался вечер. Пересекая парковку и засунув гитары в фургон, я направилась обратно, чтобы забрать следующую партию оборудования.

Одинокий фонарь гудел и мерцал над головой, изо всех сил пытаясь осветить территорию, но вокруг было угнетающе темно, и мой желудок скрутило от нервов. Только добравшись до середины парковки, я поняла, что задняя дверь клуба закрылась. Должно быть, я недостаточно плотно подпёрла дверь. Я застонала, осознавая, что теперь мне придётся обходить всё здание кругом.

Парковка была почти пуста, лишь горстка машин была разбросана по местам. Чёрный пикап криво стоял у мусорных баков, прямо рядом с тротуаром, огибающим здание сбоку. Я закатила глаза. Кто, блядь, так паркует свой пикап?

Наверное, какой-то бухой водила.

Припаркованный пикап настолько вылез со своего места, что практически наполовину залез на тротуар, оставляя лишь узкую щель между собой и углом здания. Я повернулась боком, чтобы протиснуться мимо, стараясь не задеть кузов и не врубить сигналку. Но как только я обогнула угол, я внезапно врезалась во что-то широкое и тёплое.

Я влетела прямиком в чью-то грудь.

— Мне так жаль… — начала я, но извинение умерло на языке, когда мой подбородок поднялся, чтобы посмотреть на человека, с которым я столкнулась.

Здание заслоняло свет уличного фонаря, погружая переулок в тень, и нависший силуэт мужчины заставил холодок пробежать по моему позвоночнику. Он был огромным, намного шире и выше меня. Из-за его роста мне пришлось задрать голову, просто чтобы увидеть его лицо. Одетый в гладкое чёрное с ног до головы, включая перчатки, он заставил мой страх взлететь до небес. К чему перчатки?

Внезапно всё встало на свои места: возвышающийся мужчина в тёмной одежде, руки в перчатках, зловещий переулок и подозрительный фургон, припаркованный неподалёку.

Я влипла по-крупному.

Я заставила себя встретиться с ним взглядом, но как только сделала это, меня захлестнуло сожаление. Тьма поглотила его лицо, но в ответ на меня уставились два светящихся жёлтых глаза — скорее звериных, чем человеческих, холодных и немигающих. Откуда-то из-за здания я услышала, как Алекс зовёт меня по имени, пытаясь найти. Крик царапнул моё горло, но прежде чем он успел вырваться наружу, острый, ледяной укол обжёг мою шею, и руки в перчатках зажали мне рот.

Последнее, что я помню перед тем, как всё померкло, были эти светящиеся глаза, вперившиеся в меня, и голос, прошептавший прямо мне на ухо сзади:

— Попалась, котёнок.

Глава 9: Кейд

Кабинет моего отца пах табаком и кожей. Запах не был неприятным, но я ненавидел его, потому что ассоциировал этот аромат с его присутствием и каждым паршивым воспоминанием из своего детства.

То, что должно было стать быстрой встречей для получения ордера на захват омеги, затянулось — как я и предполагал. Несмотря на то, что он знал, во сколько я приеду, он заставил меня прождать в приёмной с его секретаршей почти час.

Каждое взаимодействие с моим отцом было бесконечной игрой за власть, в которой он утверждал своё доминирование и контроль над моим братом и мной. Ему нравилось напоминать нам, что, несмотря на седину, пробившуюся в его волосах, и морщины вокруг глаз, он всё ещё держит всё под полным контролем. Да и как мы могли забыть, когда шрамы, усеявшие наши тела, служили наглядным напоминанием?

В детстве он правил нашим домом железной рукой, абсолютно равнодушный к презрению и наркозависимости моей матери. Он закрывал глаза на то, как она издевалась над Киллианом, и даже помогал ей в этих истязаниях, пытаясь «выбить из него чувствительность». Мы оба частенько ходили усыпанные синяками, идеально повторяющими форму отцовского кулака.

Его физическое насилие пошло на спад после того, как он случайно перегнул палку и сломал Киллиану челюсть. Моему брату было всего одиннадцать, когда врачи скрепили его челюсть проволокой на шесть долгих недель, лишив его возможности говорить или есть твёрдую пищу. Когда персонал больницы начал расследование причин травмы, мы все солгали, заявив, что он упал с лестницы, но все знали правду — даже если слишком боялись моего отца, чтобы открыть рот.

Процесс выздоровления Киллиана был мучительным, к тому же остались долгосрочные последствия — в основном повреждение нервов, которое сказалось на его речи. Толстый, рваный шрам вдоль челюсти клеймом напоминал о том издевательстве. Несмотря на еженедельные встречи со специалистами, его речь оставалась неуклюжей и невнятной из-за непрекращающейся невралгической боли, поэтому он предпочитал общаться с помощью визуально-жестового языка, который мы изобрели, пока его челюсть была скована проволокой.