Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

— Войдите, — сказал он и ушёл обратно за стол, не дожидаясь ответа.

Лиза вошла.

Кабинет был тот же и не тот. Дядины акварели с видами Невы исчезли со стен, остались светлые прямоугольники на обоях. Стол был расчищен с хирургической тщательностью — стопки бумаг, ровные, как по линейке, чернильница сдвинута в угол, ни одной лишней вещи. Пахло хвоей и табаком, которого дядя не курил и не нюхал.

Верский не предложил ей сесть. Лиза села сама — в кресло напротив стола, то самое, в котором сидела всегда, если дядя засиживался за бумагами.

— Зачем пришли? — спросил Верский, не отрывая взгляда от листа, который читал.

— Мне необходимо обсудить, условия моего нахождения в университете.

— Какие именно?

— Артефакторика. Я окончила весь курс женского отделения, и помимо этого сдала экзамен комиссии, получив аттестацию преподавателя. Её величество перед смертью успела её заверить. Получу ли я курс для преподавания?

Он поднял взгляд. Взял со стола другой лист — очевидно, она не единственная, чьи бумаги уже лежали на его столе сложенными.

— Сдали, — повторил он. — С оценкой «превосходно».

— Да.

— Комиссия была склонна к мягкости.

Лиза почувствовала, как что-то сжалось в груди.

— Комиссия оценивала работу по установленным критериям.

— Комиссия, — сказал Верский, — состояла в том числе из Белоусова, который дружил с вашим дядей со студенческих лет, и Кривошеина, который проигрался Белоусову в карты. Третьим был Харитонов, у которого нет вкуса к конфликтам с начальством. Это не обвинение в вашу сторону. Это наблюдение об устройстве комиссий.

— Значит, по-вашему, мои работы не стоят «превосходно»?

— По-моему, — сказал он, — ваши работы по базовой артефакторике вполне приличны. Там, где вы работали самостоятельно, без попыток срезать угол за счёт природного дара. Третья работа цикла. Шестая. Седьмую вы, очевидно, сделали второпях.

Лиза открыла рот и закрыла.

Он читал её работы. По-настоящему читал — не скользя по первой странице, а именно читал, разбирал.

— Седьмую я делала во время болезни, — сказала она.

— Это оправдание, — ответил Верский без всякой злобы, просто как факт. — Курс основ артефакторики для женских курсов открывается в следующем семестре. Если вы хотите вести практические занятия, я готов это рассмотреть. Под контролем.

— Под чьим контролем?

— Под моим.

Лиза посмотрела на него.

— То есть вы будете проверять мои занятия.

— Я буду знать, что происходит на моих кафедрах. Это несколько разные вещи, — он снова опустил взгляд к бумагам. — Это всё?

— Нет.

Он подождал.

— Вы несправедливы ко мне, — сказала Лиза. — И я думаю, что знаю причину. Вы не любили моего отца.

Верский отложил лист.

— Это не секрет, — сказал он после паузы.

— Тогда я прошу вас не переносить на меня то, что было между вами.

— Ваше сиятельство! — Он произнёс это очень ровно. — Если бы я переносил на вас всё, что касается вашего отца, мы бы сейчас не разговаривали. Между мной и Михаилом Стояновым были свои счёты, и для них были свои причины. Я не склонен их сейчас излагать. Но если вы унаследовали от матери что-нибудь, кроме рыжих волос, — он сказал это без улыбки, как будто речь шла о вещи совершенно нейтральной, — то я полагаю, вы не безнадёжны.

Лиза почувствовала, что земля слегка уходит у неё из-под ног — в том смысле, в каком она уходила всегда, когда обнаруживалось что, кто–то может рассказать ей что–то о матери, которую она совсем не знала.

— Вы были знакомы с моей матерью?

— Да, — сказал Верский.

Он не добавил ничего. Снова взял лист.

— Есть ещё один вопрос, — сказала Лиза, справившись с собой. — Государь назначил вас моим женихом. Дата бракосочетания не определена, условия не оговаривались. Я хотела бы понять, каким образом и когда мы это обсудим.

— В ближайшее время, — сказал Верский.

— Это не ответ.

— Это всё, что я могу сказать сейчас. –– в почти черных глазах ректора сверкнуло недовольство.

В дверь постучали. Секретарь просунул голову с видом человека, выполняющего важную миссию, и протянул запечатанный конверт. Верский встал, взял конверт, вскрыл его тут же у стола и прочёл — быстро, по-военному. Что-то изменилось в его лице, Лиза не успела понять что.

— Мне нужно выйти, — сказал он. — Подождите здесь.

Дверь закрылась.

Лиза сидела ровно, смотрела перед собой. Потом перевела взгляд на стол.

Бумаги лежали аккуратно. Верхний ящик был задвинут, но не закрыт на ключ. Она знала, что не должна. Она прекрасно это знала, как маленький ребенок знает, что нельзя красть сладости из буфета, но все равно лезет за вареньем. На ящиках ректора всегда стояла защита, но дядя нчастенько просивший Лизу захватить бумаги из его кабинета еще три года назад настроил защиту и на её магию тоже. Судя по всему, Верский либо не догадался об этом, либо не успел обновить защиту.

Ящик открылся бесшумно.

Корреспонденция, счета, две записки, сложенных вчетверо. И письмо в конверте с дядиной печатью — она узнала его немедленно, узнала почерк на сгибе, узнала сургуч цвета морской волны.

Она вытащила его. Развернула.

Дядя писал коротко — он всегда писал коротко, когда был чем-то расстроен, длинные письма он писал только в добром расположении духа. Это письмо занимало всего четыре строки.

«Милостивый государь, вынужден отклонить ваше предложение как несвоевременное. Рука Елизаветы Михайловны уже обещана.

Ваш покорный слуга, А.П. Стоянов».

Дата стояла за день до смерти дяди.

Лиза застыла посреди чужого кабинета, держа письмо в руках, и мысли ворочалась медленно, как жёрнов — дядя отказал. Заявил, что её рука уже кому-то обещана, но ведь она не успела сообщить ему о Грише. А еще получается, дядя отказал Верскому, объявив о помолвке с кем-то другим. А на следуюший день умер. А еще вспомнилось, что Лавру Дмитриевичу было нужно место в совете и то, как быстро он появился в особняке, в тот роковой день.

Полностью погруженная в мысли, она не слышала, как открылась дверь, и резким, пугливым движением спрятали бумаги за спину, увидев входящего Верского.

Глава 8

Глава 8

Тёмные глаза Лавра Дмитриевича смотрели на неё