Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

— Позвольте узнать, Елизавета Михайловна, какого дьявола вы забыли за моим столом? — Каждое слово он отделял паузой, точно гвоздь вколачивал.

— Я искала кое-какие свои документы. — Голос вышел ровнее, чем она ожидала от себя. — Дядя хранил здесь кое-что моё. Я не подумала, что…

— Что кабинет больше не принадлежит вашему дяде? — Он прикрыл за собой дверь. Без хлопка, почти бесшумно. — Как прискорбно в столь юном возрасте столкнуться со столь серьезными проблемами с памятью. Напомню, что ваш дядя, к всеобщему сожалению, умер, в следствии чего больше не может занимать этот кабинет.

— Я понимаю, что это звучит…

— Это звучит как детский лепет. Покажите, что прячете за спиной.

Он пересёк комнату без спешки — ни лишнего движения, ни лишнего звука. Обогнул стол и встал вплотную. Лиза из почти детского упрямства, развернулась, не желая отдавать письмо, и только тогда поняла, что совершила стратегическую ошибку. Теперь она стояла спиной к столу, лицом к нему, потеряв шанс к отступлению. От его пиджака тянуло хвоей, холодной и смоляной, и от этого аромата голова у неё немного закружилась. Смотреть ему в лицо не получалось — взгляд остановился на галстуке, на безупречном, как всегда, тугом узле у воротника.

— Бумаги, ваше сиятельство. Быстро. — Голос преподавательский, без интонации.

Лиза стояла и боялась пошевелиться.

— Как же вы мне надоели, Стояновы. С этой своей уверенностью во вседозволенности. Скажите честно, вы полагали, что вам это сойдёт с рук?

Лучшая защита — нападение. Лиза вспомнила это и выпрямилась.

— Я открыла ящик, который имела право открыть хотя бы потому, что его защита настроена на меня. Если вы не удосужились обновить чары, в том нет моей вины. — Она вздёрнула подбородок и тут же пожалела. Лицо Лавра Дмитриевича оказалось слишком близко.

Кровь прилила к щекам. Не от стыда — от злости. Стыд она умела убирать с лица. Со злостью это давалось труднее.

— Самоуверенность вашей фамилии, — продолжал Верский, не повышая голоса, — по всей видимости, не знает никакого предела. Вы входите в чужой кабинет, роетесь в чужих бумагах и стоите с таким видом, словно это я должен оправдываться.

— А может, и должны. Дядя вам отказал. Я это знаю. — Она протянула ему письмо, которое прятала за спиной. Собственный голос казался ей чужим — ровным, почти спокойным. — Он отказал вам, а вы пошли к императору. Другим путём получить согласие женщины вы, очевидно, не в состоянии?

Он сделал ещё один маленький шаг, совсем небольшой, и между ними не осталось вовсе никакого пространства. Лизе едва удалось не отшатнуться; она почти успела этим возгордиться, когда он поднял руку и взял её за подбородок. Не грубо, но и без тени нежности, так берут предмет, чтобы рассмотреть на свет. Пальцы держали крепко. Его тёмные, почти чёрные глаза оказались так близко, что она перестала различать в них что-либо, кроме этой темноты.

— Слушайте внимательно, — почти прошипел он. — Скажу один раз. Вы избалованная девочка, которая привыкла считать собственное желание достаточным основанием для любого поступка. Захотели — в университете для вас открыли женские курсы. Захотели — сделались преподавателем. Плевать на репутацию дяди, плевать на реакцию общества, лишь бы продемонстрировать собственную исключительность. — Граф медленным, почти нежным движением заправил выбившийся локон — рыжий, непослушный — и склонился к её уху. Его голос теперь щекотал шею. — Вы не видите и десятой доли того, что происходит вокруг вас, потому что не привыкли смотреть дальше собственного курносого носа. Этот брак нужен вам, а не мне. И ни при каких обстоятельствах я не стоял бы здесь, если бы речь не шла о безопасности единственного человека, который через несколько лет сможет спасти столицу. К моему великому сожалению, этот человек вы, и не все в мире желают вам добра. — Ладонь скользнула по её шее, и по коже прокатился рой мурашек. Лиза вдруг вспомнила, насколько он старше, насколько опытнее, и как глупо было вступать с ним в открытый поединок. — Что же касается женщин… — его дыхание коснулось её губ, и она, не удержавшись, облизала их, — поверьте, мне никогда не приходилось их принуждать.

— Вы не смеете… — едва выговорила Лиза.

— Я смею многое. — В голосе его прозвучало обещание. — Это вас и пугает.

Она хотела ответить. Слова были — острые, готовые, уже щекотавшие горло. Но вместе с ними пришло другое — горячее, незваное: желание чуть подать вперёд и преодолеть эти несколько сантиметров до жёстких губ. Она почти наклонилась.

Верский отступил. Резко, без предупреждения. Отодвинул её от стола — почти как предмет мебели — и сел за него с совершенно обыденным видом, уже разворачивая какие-то бумаги. Через мгновение поднял взгляд, и в нем уже ничего нельзя было прочитать, будто минуту назад не произошло ничего необычного.

— Все нюансы нашего брака мы обсудим в пятницу. Всего доброго, ваше сиятельство. И прошу вас — больше не ройтесь в моих бумагах. На них может стоять защита

Лиза стояла посреди кабинета. Под окном тихо гудел город, где-то в коридоре скрипнула половица. Злость никуда не делась — она её чувствовала, твёрдую и привычную. Но под ней жило что-то другое: горячее, безымянное, свернувшееся тугим клубком где-то внизу живота.

* * *

Лиза стремительно ворвалась в собственные покои в женском крыле университета, Чем дальше она уходила от кабинета нового ректора, тем больше её охватывало возмущение. Не давали покоя и тревожные мысли о дяде. Мог ли отказ стать причиной дядиного убийства. Или его смерть была естественной? Тайная экспедиция не изволила отчитаться, и это уже говорило о многом. Будь это простая смерть, разве обыскивали бы люди Верского дядин дом, без малого две недели. Нет, сколь естественной не выглядела дядина смерть, умереть ему помогли. Но если это был Верский, то зачем он обыскивал дом так долго. Заметал следы или сам искал что-то. От этих мыслей и волнения у Лизы разболелась голова. Вдруг её размышления прервала горничная.

––Ваше сиятельство, вам письмо. –– Таня, склонив голову, держала в руках серебряный поднос с единственным конвертом. Двуглавый орел на печати не обещал ничего хорошего.

Лиза нервным движением прокола палец булавкой и обвела печать.