Душа под прикрытием - Татьяна Сотскова

вещах? Читали мои мысли? — Его голос сорвался на высокую, истеричную ноту, но он тут же взял себя в руки, выпрямившись. — Прекрасно. Теперь вы знаете. Теперь вы видите, с кем имеете дело. Не с бездушным тираном. Не с честолюбцем. Вы видите человека, которому отняли все!

Он ударил себя кулаком в грудь, и звук получился глухим, болезненным.

— Она была всем! Воздухом, которым я дышал! Светом! А этот… этот мальчишка с пустыми глазами и королевской кровью… он посмотрел на нее, и она… она забыла обо мне! — он закричал, и в его крике была неподдельная, выворачивающая наизнанку агония. — Она заболела. Перестала есть, пить, спать. Лекари говорили — меланхолия. Я говорил — разбитое сердце. Его рук дело!

Сэмсон, все это время молчавший, поднял голову. Его голос прозвучал на удивление спокойно, почти рационально, как на совещании.

— Аластер. Ты директор самой престижной академии империи. Ты умный человек. Ты понимаешь, что случится, если ты причинишь вред принцу? Это не месть. Это война. Хаос. Тысячи невинных умрут. Империя рухнет.

Грейвин резко обернулся к нему, и его лицо исказилось от презрения.

— Империя? — он фыркнул, и это прозвучало похабно. — Какая мне разница до империи, которая позволила этому случиться? Какая мне разница до тысяч, если она одна уже мертва для меня? Она смотрит на меня, и видит его! Она живет под моей крышей, и думает о нем! Что мне твой долг, твоя логика, твоя политика? У меня отняли душу, Сэмсон!

Его логика была кривой, изуродованной болью, но в ней была своя, чудовищная правда. Он был не сумасшедшим. Он был сломленным. И это делало его в тысячу раз опаснее.

Он снова начал ходить, бормоча себе под нос, пересказывая отрывки из своего дневника, как если бы мы были его исповедниками, а не пленниками, которых он собирался уничтожить.

Я слушала его. Внимательно. Не как пленник, а как специалист. Как повелительница душ. Я видела не его ярость. Я видела его душу — изодранную в клочья, истекающую кровью, ослепленную болью. И когда он снова остановился перед нами, выдохшись, я заговорила. Тихо. Без вызова. Почти с жалостью.

— Вы правы, — сказала я.

Он замер, уставившись на меня в изумлении. Сэмсон напрягся, не понимая моей игры.

— Это ужасная боль, — продолжила я, глядя ему прямо в глаза. Мои слова падали в гробовой тишине, как капли в бездонный колодец. — Невыносимая. Та, что ломает сильнейших. И ваша месть… она понятна. Она… справедлива.

Я сделала паузу, давая ему впитать эти слова. Его взгляд стал немного менее диким, в нем появилось недоумение.

— Но вы ошибаетесь в одном, — голос мой окреп, в нем зазвучали стальные нотки моей истинной сущности. — Ваша месть уже совершилась. Она уже убила того, кого вы хотели наказать.

Он нахмурился.

— Что?

— Она убила вас, — выдохнула я. — Не его. Вас. Вашу честь. Вашу академию. Вашу жизнь. Вы так сосредоточились на его унижении, что не заметили, как уничтожили себя сами. Ваша душа… — я позволила своему взгляду стать пустым, видящим, каким он был, когда читала души, — … я уже вижу ее. Она не ранена. Она вся в шрамах. Старых, гниющих, смердящих ненавистью. От нее уже ничего не осталось. Вы уже мертвец, Аластер Грейвин. Убийство принца будет лишь формальностью.

Я закончила. В кабинете повисла тишина, более зловещая, чем предыдущая. Грейвин стоял, не двигаясь, уставившись в пространство перед собой. Его лицо побледнело, губы задрожали. Я попала точно в цель. В самую суть его боли. Не его ярость была уязвима — его отчаяние было уязвимо.

Мадам Реналль у двери отвела взгляд. Сэмсон смотрел на меня с немым изумлением, смешанным с уважением.

Грейвин медленно поднял на меня глаза. В них уже не было ярости. Была пустота. Бездонная, ледяная пустота.

— Тогда, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до нас, — мне уже нечего терять. Не так ли, крыса?

Глава 16

Ледяная тишина, повисшая после моих слов, длилась всего мгновение. Ее разорвало резкое, шипящее движение у двери.

Мадам Реналль. Ее каменное спокойствие треснуло, как тонкий лед. Не из-за моего словесного нападения на ректора. Нет. Ее взгляд, полный давней, ядовитой горечи, был прикован к Сэмсону. К тому, как он все еще пытался прикрыть меня собой. К той преданности, что читалась в каждой линии его напряженного тела. Преданности, которой, видимо, никогда не было у нее.

— Довольно этих игр, Аластер, — ее голос прозвучал как удар хлыста, тонкий и острый. — Они всё равно умрут. Позволь мне сделать это сейчас. Очистим этот кабинет от… грязи.

Она не стала ждать его ответа. Ее рука взметнулась, и из пальцев вырвалась спираль иссиня-черного льда — заклинание, призванное не убить, а сковать, заморозить живьем и затем разбить на тысячи осколков. Оно летело прямо в меня.

Я замерла, парализованная не страхом, а бессилием. Наручники на запястьях жгли ледяным огнем, гася любую попытку дать отпор.

Но Сэмсон двинулся. Резко, с рыком, вырвавшимся из самой глубины его существа. Он рванулся вперед, навстречу ледяной спирали, но не с магией — его силы тоже были скованы, — а своим телом, чтобы принять удар на себя.

Ледяной шип впился ему в плечо, не пробив насквозь, но тут же начал расползаться по ткани мантии мерзлой паутиной, сковывая движение. Он глухо застонал, спотыкаясь, но не падая.

— Нет! — крикнула я, и это был уже не голос Лии. Это был крик Лисандры, видящей, как гибнет ее союзник.

Реналль усмехнулась — коротко, победоносно. Ее глаза блестели.

— Как трогательно. Геройство. Теперь твоя очередь.

Она снова подняла руку. Грейвин, казалось, все еще пребывал в ступоре, в той пустоте, куда я его загнала. Он не вмешивался.

Я отползла назад, до стены. Спиной я чувствовала холодный камень. Пути к отступлению не было. Передо мной была смерть в облике холодной, ревнивой женщины. А внутри — все та же ненавистная, непослушная, слабая магия воды.

Отчаяние затопило меня. Я видела, как Сэмсон, стиснув зубы, пытается сорвать с себя ледяные оковы. Видела торжествующее лицо Реналль. Видела свое отражение в полированной поверхности шкафа — испуганное, беспомощное, жалкое. И что-то во мне перегрелось и взорвалось.

Нет. НЕТ.

Это не конец. Не здесь. Не так.

Ярость. Чистая, неконтролируемая, животная ярость поднялась из самого нутра, сметая