Горничная. Плата за ошибку - Мари Скай

что «разберутся», что «накажут виновных». Но как накажешь взгляд? Как остановишь шепот? Они могли уволить Мисс Ирину, но уволить её не могли уволить десятки языков, которые она уже раскачала.

А потом случилось самое страшное. Позвонила мама. Не с обычной тревожной лаской, а с истерикой в голосе.

— Арина! Что это такое?! Что про тебя говорят?! — её голос срывался на крик. — Мне тут… соседка… её дочь в том вашем городе работает… Она всё рассказала! Что ты… что ты не работаешь, а… — мама задыхалась, не в силах выговорить слово. — Что ты продаешься этим своим начальникам! Это правда?! Так вот каким образом ты деньги зарабатываешь?! Кровиночки нашей брату на лечение?!

Каждое слово было ударом ножа. Мир поплыл у меня перед глазами. Я сидела на полу в своей маленькой комнатке в общежитии отеля и не могла вымолвить ни слова в защиту.

— Мам… — попыталась я, но голос предательски дрогнул.

— Молчи! — крикнула она. — Всё понятно! Всё! Забирай документы и увольнясь. Сейчас же! Мы завтра же выписываемся отсюда и едем домой!

— Нельзя! — вырвалось у меня в отчаянии. — Брату только стало легче! Здесь лучшие врачи, лучшее оборудование! Дома… дома ему будет хуже, придётся ждать, могут быть очереди, не те препараты…

— Лучше ждать в очереди, чем знать, что его сестра — ШЛЮХА! — закричала мама, и в её голосе звучала неподдельная, животная боль. — Я не могу этого вынести, Арина! Я не могу смотреть людям в глаза! Я не хочу, чтобы он, когда выздоровеет, узнал, чем его сестра платила за его жизнь! Ты думала об этом?! Увольняйся. И всё. Мы уезжаем. Найдём других врачей. Подождём. Но это — лучше.

Она бросила трубку. Я сидела на полу, обхватив голову руками. Её слова жгли сильнее любых сплетен. Потому что в них была правда. Горькая, неудобная правда. Я продала себя. Да, за спасение брата. Но факт оставался фактом. И теперь эта цена грозила разрушить всё, ради чего я на это пошла — наше хрупкое семейное достоинство, уважение матери, возможно, даже будущие отношения с братом.

Слез не было. Была пустота. Легко было сказать «увольняйся». Но куда я пойду? Кто даст мне такие деньги? А брат… мама была права только отчасти. Домашняя клиника — это не просто «подождать чуть дольше». Это риск рецидива, осложнений, это годы, а не месяцы. Я видела надежду в его глазах здесь. Я не могла отнять её.

Но и жить дальше так, зная, что мама рыдает в трубку, называя меня шлюхой, а вокруг меня шепчутся и показывают пальцем… Я не могла и этого.

Я поднялась с пола, как автомат. Надела пальто. Мне нужно было воздуху. Нужно было думать. Я вышла на служебный выход и почти побежала по переулку за отелем, не замечая холодного ветра. В голове крутился мамин голос, смех горничных, брезгливые взгляды гостей. И их лица. Артура. Крюгера. Их прикосновения, которые были и пыткой, и спасением. Их одержимость, которая стала моей тюрьмой и… моим наркотиком.

«Увольняйся и всё», — сказала мама. Просто. Как отрезать. Но это было всё равно что отрезать часть себя. Ту часть, которая привыкла к их силе, к этой извращённой защищённости, к безумному, жгучему чувству, что я — их. И они — мои.

Я остановилась, опершись о холодную кирпичную стену. Передо мной стоял выбор: спасти брата ценой своего имени и мира в семье, или спасти семью от позора, рискуя его здоровьем. И посередине — два мужчины, без которых моя жизнь, какой она стала, казалась немыслимой. Я зажмурилась. Впервые за долгое время я позволила себе назвать это чувство, которое росло во мне, несмотря ни на что. Это была любовь. Искажённая, больная, опасная, но любовь. К ним обоим. И именно она делала любой выбор невыносимым.

Глава 14

Я поднялась в пентхаус не по служебному лифту, а на том, панорамном, что был для гостей. Карта в моей руке жгла кожу. Я не звонила, не писала. Они просто знали. Кажется, они всегда чувствовали, когда мне было особенно плохо. Дверь в апартаменты была приоткрыта.

Они ждали. Не в позе хозяев, обсуждающих дела, а так, как будто воздух в комнате был натянут струной. Артур стоял у камина, даже не делая вид, что смотрит на пламя. Крюгер сидел на подлокотнике дивана, его пальцы барабанили по коже. Оба были без пиджаков, галстуки ослаблены. В их позах читалась тревога, которую они никогда не позволили бы увидеть никому другому.

Я вошла и закрыла дверь за спиной. Звук щелчка замка прозвучал как начало конца.

— Мама узнала, — сказала я просто, без предисловий. Голос не дрогнул. — Всё. Шепчущиеся коридоры, взгляды гостей… всё это дошло до неё. Она приказала мне уволиться. Мы уезжаем.

Тишина, которая последовала, была не из тех, что были раньше. Она не была напряжённой или грозовой. Она была… пустой. Как будто из комнаты выкачали весь воздух. Артур медленно повернулся. Его лицо было маской, но глаза… в его глазах бушевала настоящая буря. Не гнева. Паники. Паники существа, которое впервые сталкивается с чем-то, что нельзя купить, приказать или сломать.

— Нет, — произнёс он тихо, но так, что слово прозвучало как выстрел.

Крюгер поднялся. Он подошёл ко мне, его глаза сканировали моё лицо с медицинской тщательностью, ища слабину, возможность для маневра.

— Деньги, — сказал он резко. — Больше денег. Клиника лучше. Квартира для матери в другом городе. Мы всё уладим. Слухи заткнём. Эту стерву…

— Нет, Дэмиен, — перебила я его, и моя собственная твёрдость удивила меня. — Речь не о деньгах. Речь о том, как мама смотрит на меня. Как она меня называет. Я не могу… Я не хочу, чтобы брат однажды узнал. Это конец.

Артур резким движением смахнул со стола хрустальную пепельницу. Она разбилась о каминную решётку с оглушительным треском.

— Я не позволю! — его голос сорвался, в нём зазвучали хриплые, неконтролируемые ноты. — Ты не уйдёшь. Ты не можешь. Ты… — он не договорил, сжав кулаки.

Я посмотрела на них обоих. На этих двух мужчин, которые перевернули мою жизнь. И впервые не как на богов или мучителей, а как на людей. На людей, которые так же, как и я, оказались в ловушке этой странной, невозможной связи.

— Сегодня ночь, — сказала я, и мой голос стал тихим и очень чётким. — Последняя. Подарите мне её. А я подарю вам себя. Так, как никогда раньше. Без остатка. А завтра… завтра меня не будет.

Они поняли. Это был не