Горничная. Плата за ошибку - Мари Скай

испеку его любимые шоколадные маффины. Мама сказала, что он снова начал мечтать о мотоцикле. Пусть мечтает. Скоро, очень скоро я смогу скопить на курсы вождения и первый взнос. Он жив. Он здоров. Он смеётся. Это была та реальность, ради которой я и выдержала всё. И теперь я могла тонуть в ней, как в тёплом море, смывая прошлое каждым его улыбкой.

Преподаватель задерживался. Минут на пять, на десять. Лёгкий раздрай пополз по аудитории. Шёпот, смешки, звяканье телефонов. Меня это тоже начало цеплять. У меня был чёткий план, расписанный по минутам, и эта задержка его нарушала. Я углубилась в конспект, стараясь не обращать внимания, мысленно перебирая список продуктов для тех самых маффинов.

Шум в аудитории сменился на странную, напряжённую тишину, а затем на сдавленные вздохи и аханья. Я не подняла головы. Наверное, пришёл какой-нибудь заслуженный, но скучный профессор. Или, что более вероятно в нашем не самом престижном институте, очередной практик с заезженной презентацией о стандартах сервиса.

И только когда два чётких, невероятно знакомых шага прогремели по кафедре, ледяная волна прошла по моей спине. Не может быть. Это игра воображения. Наваждение от усталости.

Но голос... Первый, низкий, с бархатной хрипотцей, врезался в тишину, как лезвие в лёд.

— Добрый день. Извините за задержку.

Второй, чуть выше, с той самой опасной, медовой интонацией, подхватил:

— Несколько занятий по стратегическому управлению в luxury-сегменте проведём мы. Нас... попросили. Считайте, что вам повезло.

В аудитории повисло ошеломлённое молчание, а затем её буквально взорвал шквал шёпота. Я сидела, вцепившись пальцами в край стола, глаза упёрлись в строчки конспекта, которые поплыли перед глазами.

Не смотри. Не поднимай головы. Это галлюцинация. Следствие стресса. Сейчас они исчезнут.

— Поскольку время ограничено, — продолжал первый голос, голос Артура, — возможно, у кого-то есть вопросы прямо сейчас?

Со всех сторон, как по команде, взметнулись руки. Девичий шепот превратился в возбуждённый гул. «Они те самые Вольф и Крюгер?», «Боже, они ещё красивее, чем в журналах!», «Посмотри на костюм!». Я чувствовала, как их взгляды, тяжёлые и прицельные, скользят по рядам. Они искали. И они нашли. Меня.

Тишина снова упала на аудиторию, на этот раз — по их воле.

— Странно, — произнёс Дэмиен, и я слышала едва уловимую усмешку в его голосе. — Все такие любознательные. А вот девушка на третьем ряду у окна... Неужели у неё совсем нет вопросов? К устройству нашего общего... хозяйства?

Его слова, закамуфлированные для остальных, ударили мне прямо в солнечное сплетение. «Наше общее хозяйство». Пентхаус. Лифт. Библиотека. Всё.

Я медленно, будто против своей воли, подняла голову.

И увидела их.

Они стояли за кафедрой, в безупречных, словно влитых, тёмных костюмах. Артур — с таким же ледяным, но теперь до боли знакомым мне выражением сосредоточенной интенсивности во взгляде. Дэмиен — с полуулыбкой, в которой читалась не насмешка, а что-то невероятно серьёзное. Они смотрели прямо на меня. Не отрываясь. Впиваясь. Как будто зал, полный людей, просто растворился.

Весь воздух из лёгких вырвался разом. Комната завертелась. Звуки отдалились, превратившись в глухой гул. Я увидела, как Артур сделал резкое движение вперёд, как слетела с его лица маска невозмутимости. Услышала, как Дэмиен бросил что-то резкое, но слова не долетели. Перед глазами поплыли чёрные пятна, а сладкие планы на день — кино, боулинг, маффины, брат — разлетелись в прах, сметённые одной-единственной, всепоглощающей реальностью.

Они нашли меня.

Это была последняя связная мысль, прежде чем мир окончательно перевернулся, пол ушёл из-под ног, а я, потеряв всякую опору, беззвучно рухнула со стула в глубокий, беспросветный обморок. В темноту, из которой, как я теперь знала, меня уже вытащат их руки.

Эпилог 2

Вселенная сузилась до размеров нашей скромной съемной кухни. За столом, который внезапно казался игрушечным, сидели они. Два титана в дорогих костюмах, чьи плечи, казалось, занимали всё пространство. Артур сидел с прямой, как струна, спиной, его пальцы медленно вращали простую фарфоровую чашку с нашим дешевым чаем. Дэмиен выглядел чуть более расслабленным, но его привычная насмешливая маска была снята. Он смотрел на маму с неподдельным, глубоким уважением.

А мама… Мама была грозой. Её руки дрожали, но голос звучал твёрдо и холодно, режуще.

— Так, — начала она, и слово повисло в воздухе, как приговор. — Вы — те самые. Боссы. Те, кто… купил мою дочь.

— Мама! — вырвалось у меня, но Артур слегка поднял руку, останавливая меня. Его взгляд говорил: «Давай она выскажет всё».

— Мы не покупали её, — тихо, но чётко сказал Артур. Его голос, обычно повелительный, сейчас звучал как голос ученика на экзамене. — Мы воспользовались её бедой. И совершили чудовищную ошибку.

— Ошибку?! — мама всплеснула руками. — Вы называете это ошибкой? Вы… вы растоптали её! Использовали! А теперь что? Опять захотелось поиграть? Она вам не игрушка!

— Мы это поняли, — вступил Дэмиен. Его бархатный голос был лишён привычных язвительных нот. — Слишком поздно, но поняли. Мы искали её не для игры. Мы искали, чтобы… попросить прощения. Чтобы всё исправить.

— Исправить? — мама засмеялась, и это был горький, безрадостный звук. — А что можно исправить? Репутацию? Девственность? Её веру в людей? Вы погубили всё!

В этот момент в дверь кухни оперся брат. Он был бледен, но стоял на своих ногах. Его глаза, такие же, как у мамы, горели не детской, а взрослой, выстраданной решимостью.

— Мам, — сказал он тихо, но так, что все замолчали. — Они меня не погубили. Они меня спасли.

Мама обернулась к нему, и в её глазах был ужас. «Не говори», — будто молил её взгляд.

— Я всё слышал, — продолжил брат. Он вошёл и сел рядом со мной, взял мою руку. Его пальцы были теплыми и сильными. — Я не знаю… всех деталей. И не хочу знать. Но я знаю цифры на счетах из той клиники. Я знаю имена врачей, которые приехали ко мне из-за границы. Я знаю, что без этого… меня бы не было. — Он посмотрел на маму. — Они использовали её. Да. Это ужасно. Но они же и дали. Дали мне шанс. А ей… — он посмотрел на меня, и в его глазах была не жалость, а гордость, — ей дали силу через это пройти. Ради меня. Она самая отважная сестра на свете.

Он перевел взгляд на мужчин.

— А вы… Вы идиоты. Конечно, идиоты. Любовь так не начинают. — Он покачал головой, и в его юном лице была мудрость, купленная страданиями. — Но я видел, как вы на неё смотрели в институте, когда она упала. И как