Алинкин цветочек - Юлия Серьга

А потом я вспомнила его рейды. Его кулаки, бьющие по столу. Вмятины на стене. И как он ушёл в игру, когда я сказала про задержку.

Некогда ему будет чинить розетки. Он будет играть. Всегда будет играть.

Я шла по улице, покрытой скользкой снежной кашей, и плакала. Слёзы смешивались с дождем и снегом, стекали по щекам, и я не вытирала их. Пусть. Всё равно никто не видит.

Плакала о том, что сама себя загнала в угол. Что выхода нет. Что придётся выйти замуж назло всем врагам и делать вид, что я счастлива. Каждый день отдавать Пете долг в постели. А потом нянчить наших детей и смотреть, как он играет в компьтер.

Картины перед глазами сменяли одна другую, и каждая была страшнее предыдущей.

Я переходила дорогу. Светофор мигал зелёным, но я шла, не глядя по сторонам. Мысли были далеко.

И вдруг — резкий визг тормозов. Яркий свет фар.

Я падаю в грязную снежную кашу на дорогу. И темнота.

---

— Ну как ты так-то? Молодая же еще. И ветвь твоей жизни еще долгая и крепкая. И если перестанешь идти на поводу у окружающих, то ещё и счастливая. Ох, и дура же ты! Ладно, давай попробуем вот так выкрутиться.

Я пытаюсь понять, кто это и о чём он мне говорит.

— Кто дура? Я? Я не дура! Я люблю Петю! — хотела закричать я.

Но голос уже исчез, а я снова провалилась в темноту.

__________________

Дорогие читатели! Если вам понравилось начало истории не забывайте добавлять книгу в библиотеку и поддерживать звёздочкой! Мне будет очень приятно! С уважением, автор!

9. Перемещение в 19 век

Я открыла глаза и не совсем поняла, где я.

Я стояла по щиколотку в ледяной жиже посреди огромной лужи. Вокруг — глухая деревня. Избы со странными крышами, из которых лениво курился дым. Бездорожье. Грязь, грязь, куда ни глянь.

Небо низкое, свинцовое, давило на плечи. Ветер злой, промозглый, продувал насквозь мою болоньевую куртку.

Я смотрела на себя — на черные широкие брюки, на черную куртку. На руках не было перчаток, пальцы коченели.

— Этого не может быть... — беззвучно прошептала я.

Вокруг ни души. Только грязь, холод и чужое, равнодушное небо.

Я сделала шаг, потом другой. Сапоги противно чавкали, набирая воду, огляделась. Деревня как деревня — десятка два домов, все деревянные, с покосившимися заборами. Ни машин, ни фонарей, ни проводов. Как будто я попала в прошлое. В какое-то очень далёкое прошлое.

— Может, это сон? — прошептала я и ущипнула себя за руку.

Больно. Очень больно.

И тут я услышала крик:

— Акулинаа, девка ты растреклятая, а ну иди за скотиною навоз греби! Гусей не загнала! И во что ты вырядилась, убогая, кто тебе эти тряпки скинул? Быстро пошла переоделась в нормальную одежду, я сказала. Я тебе не мать! Я тебя живо выучу как вести себя у меня в доме.

Я огляделась в поисках той самой Акулины, но не обнаружила на улице ровным счётом никого, кроме бегущей в мою сторону старухи с хворостиной.

Бабка с перекошенным от гнева лицом вбежала на полном ходу в лужу, поскользнулась и со всего маху рухнула в самую глубокую её часть. Я ещё некоторое время постояла, посмотрела, как волны переливаются через верх моих сапог.

Пока женщина барахталась в луже, по гневным речам и взорам обращенным на меня я поняла, что обращается она ко мне, и хворостина, которой продолжала размахивать женщина, тоже приготовлена для меня.

Осознав всё это, я со всей дури рванула по улице прочь от старухи, мечтая оказаться снова на чистеньком асфальте родного города.

Я бежала молча и сосредоточенно, правда ноги мои оказались слабенькими, еле-еле переставлялись, сзади старуха уже почти догоняла меня. Пока глазами отыскивала место куда бежать, меня удивило, что в зоне видимости не было ни единого автомобиля, все заборы были деревянными, и даже проводов и газовых труб не было видно.

Я отвлеклась и не увидела сразу, что навстречу едет карета, запряженная тройкой лошадей. Старуха, уже почти догоняя меня, заметалась по дороге и шмыгнула в чей-то стог сена. Я же на адреналине пробегая мимо кареты услышала зычный мужской голос:

— А ну, стой, дура! — высунулся из окна без стекла мужик и уставился на меня.

Впереди, на козлах, сидел одетый победнее мужичок и поигрывал длинным хлыстом.

Я, осознав, что мужик с хлыстом — это не старуха с хворостиной, испуганно остановилась и молча уставилась на хозяина кареты.

— Ты пошто зенки-то вылупила, глупая?! — мужик снисходительно смотрел на меня. — Как звать-то тебя?! Иль ты немая?

Открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только какой-то сиплый хрип. Горло сжалось, как будто тысячи игл вонзились в связки. Я попробовала снова — тот же жуткий, каркающий звук.

— Акулина её звать, барин! — Старуха запыхавшись подбежала и огрела меня хворостиной по спине. Я съежилась, но промолчала — говорить всё равно не могла.

— Чья ты?! — снова обращаясь ко мне, спросил барин.

Я бы и рада была поговорить с добрым человеком, но совершенно не знала ни кто я, ни где я. И если я сейчас скажу, что я живу в городе где проложен асфальт и ездят автомобили, мужик просто меня не поймёт, а не дай Всевышний, ещё и выпороть прикажет.

— Да ничья она, барин, сирота, — старуха нацепила на лицо маску сострадания и смирения. — Вот кормлю и воспитываю несчастную. Дура она у нас, немая.

— Немая? — барин прищурился, вглядываясь в мое лицо. — А глаза у нее умные. Не похожа она на дуру.

Старуха заметно напряглась, но продолжила гнуть своё:

— Так внешность обманчива, батюшка. Она и двух слов связать не может, ничего не соображает. Я её из милости держу, сироту.

Барин спрыгнул с кареты и подошёл ко мне. Сапоги его, высокие, блестящие, лакированные, утонули в грязи, но он даже бровью не повёл. Взял меня за подбородок, повернул лицо к свету.

— Худая какая, — проговорил он задумчиво. — Жёлтая вся. Смотрю я на тебя, Акулина, и понимаю, что выглядишь ты не как девка, что при полном довольствии живёт у мачехи, а