Очешуенная история, или Драконья распродажа в Аргарии - Ника Калиновская

— Для эффектности могу забросить тебя на плечо и унести.

Ну разумеется. Принцесса, только что прошедшая инициацию, в наряде, в лучах славы и фанфар, — и на плече у чешуйчатого идиота, который путает романтику с похищением. Великолепный план, особенно если целью является немедленное дипломатическое осложнение и персональный скандал столетия.

— Не советую, — усмехнулась я, глядя ему прямо в глаза. — А то ещё надорвёшься.

Сказала — и развернулась. Так, как умеет только аристократка, получившая магию и сарказм одновременно. Спокойно, грациозно и чуть театрально. И ушла — не торопясь, не позволяя себе обернуться, не давая ему ни намёка на продолжение.

Пусть осознаёт. Переваривает. Думает, что хочет. А у меня, между прочим, только началось утро.

Я двигалась между рядами нарядной знати — плавно, с достоинством, на зависть всем портретным художникам королевства. Каждый второй в мантии, каждый третий в шелках, каждый первый, конечно же, считал своим долгом окинуть меня взглядом «о, это та самая». Ну да, я. Та самая. Наследница. Свеженькая, только после ритуала. С пульсирующим браслетом и прилагающимся драконом.

Бросила взгляд на отца — короткий, почти незаметный. Он стоял на возвышении, весь из себя величественный, торжественный и очень довольный собой. Полагаю, с его точки зрения утро удалось: дочь жива, магия раскрыта, сцена устояла.

Я вежливо взглядом пообещала ему, что мы это ещё обсудим. Не громко. Не с криками и королевскими драмами. Но — обсудим. Когда исчезнут фанфары, цветы, придворные улыбки и особенно — те, кто додумался сделать мне сюрприз из обряда, которого я панически боялась с самого детства.

Где-то на середине этой мини-процессии, когда я уже почти нашла идеальный баланс между «шаг величавый» и «не споткнись о шлейф», за спиной снова послышалось это ехидное дуновение наглости.

— Вот ведь напрашиваетесь, Ваше Высочество, — хмыкнул гад. И, конечно, не удержался от фирменной улыбочки — той самой, при виде которой у нормальных девушек подгибаются колени, а у меня — левая бровь стремится вверх, а правая ладонь к ближайшей тяжелой книге.

Он шёл рядом, будто ни в чём не бывало. Как будто не был минуту назад немым воплощением сюрприза, судьбы и головной боли в одной драконьей упаковке. Как будто ему действительно было весело. А может, так и было.

Вот только я теперь тоже умела играть.

Мы слились с общей толпой — яркой, цветастой, перегруженной духами, драгоценностями и мнением о собственной значимости. Все смеялись, чокались бокалами, переговаривались, словно не утро на дворе, а как минимум полдень и у них была пара лишних часов на подготовку. Нас окружили со всех сторон — как только я перестала двигаться, тут же образовался живой водоворот поздравлений, комплиментов, светской лести и откровенной любознательности.

— Поздравляем, Ваше Высочество! Такой сильный дар! Такой... необычный выбор спутника!

— Ах, это же он? Какой… колоритный экземпляр…

— Можно ли его... потрогать?

Некоторые, особо одарённые, пытались не только разглядеть мой «подарок», но и потянуться к нему руками. Возможно, их учили этикету, но точно не инстинкту самосохранения.

К счастью, «ГАДИНА-М» обладал удивительным даром останавливать чрезмерно восторженных особ исключительно силой взгляда. Или оскала. Это уж как кому повезёт. Первый же кавалер в перламутровой мантии, поигрывая кольцом, протянул пальцы — и мгновенно отдёрнул их, как будто в воздухе щёлкнули молнии. Мой дракон так мягко, почти вежливо оскалился, что на лице бедняги проступило выражение «ошибся дверью, до свидания».

И что самое удивительное — впечатлил он не только остальных. Меня тоже. Мужчина, надо отдать ему должное, умел вкладывать в свою улыбку и взгляд такой спектр эмоций, что у большинства сразу портилось настроение, а у особо чувствительных начинало сводить спину. Особенно доставалось тем, кого я, по доброй традиции, терпеть не могла, но обязана была с ними вежливо беседовать.

С такими собеседниками у меня получались исключительно короткие разговоры. Потому что стоило моему «дикарю» встать чуть ближе, чуть наклониться или чуть зашевелить бровью (а у него и брови были выразительные, чтоб их), как разговор внезапно терял всякий светский смысл.

А я просто кивала и мило улыбалась. Ах, какое счастье — дипломатия с когтями и клыками. Спасибо тебе, Гадина. Ты просто находка.

Кристоф Драгонийский

И я ещё считал свою жизнь тяжёлой…

А теперь стоял и наблюдал со стороны, как моя принцесска плывёт сквозь этот блестящий балаган, и начинал подозревать, что у меня в ошейнике и с коваными кандалами на руках сейчас больше свободы, чем у неё. Да-да, у меня, трофейного дракона. Условно-декоративного, между прочим.

А она — наследная принцесса Аргарии, вершина местной иерархии, цветок двора, гроза балов и приёмов — уже добрых пару часов вынуждена была общаться со всеми этими надушенными снобами, надменно приподнимающими брови и считающими, что они делают ей честь своим обществом. И улыбалась. Не просто вежливо — нет, с искренним восторгом, с тем самым выражением «мне-это-реально-интересно», от которого хочется орать в подушку.

Я даже заслушался. Не в смысле — кто что говорит. Это как раз был фоновый шум, из которого мой мозг автоматически выделял только фразы типа:

— Ах, Вы великолепны сегодня, Ваше Высочество…

— Несомненно, великий дар…

— Что за необычное существо, это… это Ваш?

Но я смотрел на девушку. На то, как она с королевским достоинством отмахивалась от комплиментов, вежливо выслушивала очередных аристократов с самооценкой размером с драконью гору и не давала себе расслабиться ни на секунду. Каждое её движение было выверенным, каждый взгляд — рассчитанным. Всё идеально. Всё на показ. Весь её день был театральной постановкой, в которой принцессе досталась главная роль, а сценарий писали без её участия.

И я, между прочим, очень хорошо знал это ощущение. С той лишь разницей, что у меня хотя бы не чесался макияж и не натирали пятки дорогие туфли. Хочешь — не хочешь, а проникаешься уважением.

Но и я, между прочим, не терял времени зря. Решил, так сказать, влиться в общество. То есть зубоскалить с самым жутким из возможных обаяний, слегка щериться на особо любопытных, при случае позволять себе реплики с двойным смыслом — и в целом создавать вокруг себя ауру эдакого «дикаря на поводке», только что не чавкающего при встрече.

Публика была в восторге. Или в ступоре — что, впрочем, меня устраивало ничуть не меньше. Некоторые пытались выяснить, насколько я дрессирован, и сунуться ближе. Особенно пара юных магистров с амбициями и руками,