Очешуенная история, или Драконья распродажа в Аргарии - Ника Калиновская

за её спиной, делая вид, что всё это не имеет ко мне никакого отношения. Хотя на самом деле внутри меня что-то зудело, гудело, шевелилось. Не знаю, как это объяснить — будто ты дышал обычным воздухом, а потом кто-то подмешал в него чистый кислород, и организм такой: «О, а так можно было?!»

И да, это была именно её магия. Я это чувствовал. Родственная? Не совсем. Совпадающая? Нет. Скорее... пересекающаяся. Где-то на уровне глубинных структур, которые я никогда раньше не анализировал — потому что, ну, на кой мне человеческие потоки силы?

Но теперь, похоже, придётся.

Хотя, судя по лицам окружающих, никто ничего странного не заметил. Прекрасно. Пусть и дальше считают, что я просто стою себе молча, как послушный экземпляр из монаршей коллекции. Всё идёт по плану. Если, конечно, под планом понимать «импровизация на грани нервного срыва».

Наконец, на сцену поднялся магистр — долговязый, сухой, как недельная корка хлеба, в мантии, шуршащей так, будто он только что выпался из древнего свитка. Он неторопливо окинул собравшихся взглядом, в котором смешались благосклонность, скепсис и хроническая усталость от молодых дарований.

— Сегодня, — произнёс он, выкатывая слова так, будто их выгравировали ему на языке, — юные наследники волшебства обрели свои силы. Их дары раскрылись, браслеты — наполнились, источник — пробудился.

Во дворе повисла показная тишина, та самая, при которой все изображают глубокое восхищение, но по глазам видно, что кто-то уже думает, что будут подавать на фуршете.

— И вместе с силой, — продолжал магистр, — каждый из них получил нечто особенное. Артефакт, спутника, фокусирующий предмет — символ связи между магом и его даром.

Он на секунду выдержал паузу, потом развернулся ко мне.

— В отдельных, особо… примечательных случаях, — с плохо скрываемой насмешкой протянул он, — вручается нечто большее, чем просто амулет или чародейский аксессуар. Позвольте представить: (Г)ибридный (А)ртефакт (Д)раконьей (И)дентификации, (Н)естабильный, (А)даптивный — (М)агический.

Я стоял за спиной принцессы, глядя в лица публики, большинство из которых только что застыли в режиме «что это вообще было?». Магистр, между тем, как ни в чём не бывало, кивнул с довольной миной.

— Сокращённо — ГАДИНА-М.

Наглядный пример того, что бывает, когда на аукционе побеждает не разум, а королевский кошелёк.

Толпа шевельнулась. Кто-то фыркнул. Кто-то хлопнул, хотя сам не понял зачем. Я изобразил из себя столб равнодушия, хотя мысленно уже представлял, как над этим моментом будут смеяться за каждой придворной чаркой следующие лет десять.

— Экземпляр, безусловно, редкий, — продолжал магистр с тем самым выражением, с каким осматривают чучело гриффона, — живой, дышащий, упрямый, огнеопасный. И, как мы все понимаем, абсолютно не поддающийся классификации.

Принцесса чуть заметно выдохнула, всё ещё с идеальным лицом наследницы престола, которая официально получила подарок и теперь думает, можно ли его сдать обратно, пока не поздно.

А я остался стоять, почти не шелохнувшись. Представлен, вручён, продемонстрирован. На меня посмотрели все — от магов до мышей, что жались под колоннами. И, кажется, только я один понимал, насколько абсурдна вся эта сцена.

ГАДИНА-М. Подарок с характером. В комплекте: пламя, сарказм, и никакой инструкции по применению.

Глава 5. Моя новая жизнь

Алисандра

Я стояла на сцене, стараясь не выглядеть слишком ошарашенной происходящим, хотя на самом деле была именно такой. Гостей оказалось подозрительно много — особенно учитывая, что на дворе стояло раннее утро. Причём не просто «много», а «слишком» — с родовыми мантиями, фамильными перстнями, гербами и прочими атрибутами, которыми приличные аристократы обычно щеголяют ближе к обеду, а не в то время, когда нормальные люди ещё спят. У кого-то лицо выражало сдержанное благородное одобрение, у кого-то — любопытство, у кого-то — тоску по завтраку. Но все они были здесь. Ради нас. Ради меня.

И только теперь всё окончательно сходилось.

И наряд, в который меня облачили «на рынок» — слишком нарядный, чтобы быть случайным, но не настолько парадный, чтобы я заподозрила подвох. И поведение отца — неспешное, нарочито неторопливое, как будто он внезапно стал самым рассеянным покупателем в истории Аргарии. Он тянул время. Давал дворцу возможность нанести последние штрихи, подготовить гостей, украсить сцену, проверить звук фанфар. Они всё продумали. Всё рассчитали до мелочей.

Даже сам ритуал — тот самый, которого я боялась больше всего.

Я опустила взгляд на браслет. Металл, тонкий, холодный, до сих пор пустой — как и положено запечатанному артефакту до пробуждения. Но внутри, я знала, что-то скрывалось. Что-то моё. Или, хуже того, что-то, что мне предстояло унаследовать, независимо от желания. И это внушало тревогу: мне хотелось отступить, отказаться или задержать этот момент на ещё одну минуту. Но, как обычно, выбора мне никто не оставил.

Я стояла под утренним солнцем, окружённая наследниками и наследницами знатных домов, все — как на подбор, в нарядах из модных каталогов и с выражением «я не нервничаю, это просто моя естественная дрожь». Одни пытались держаться с достоинством, другие — с равнодушием, третьи просто ждали своей очереди, сжав кулаки. Мы все стояли на пороге нового этапа жизни, магии и ответственности.

И я — среди них. Готовилась не просто получить свою силу. Я готовилась получить свободу. Ту самую, о которой мечтала слишком долго, чтобы она могла оказаться простой иллюзией. Пусть они зовут это церемонией, пусть играют в древние традиции, пусть улыбаются и аплодируют. Но я знала: всё это — красивый фасад. А за ним — решающий шаг.

Рядом со мной стояла Лаванда Кренийская — высокая, светловолосая, с выражением почти неприлично спокойного достоинства. Она держалась так, будто не сомневалась ни в чём, даже в погоде. Дочь первого советника, будущая хозяйка половины виноградников Аргарии, а возможно, и всей кренийской долины, если судить по амбициям её семьи. Все знали, чего она хочет — и, кажется, магия это тоже знала.

Когда к её браслету прикоснулся магистр, золотистые нити вспыхнули, словно солнечные блики на листьях. Из воздуха потянуло свежескошенной травой, влажной землёй и чем-то терпким, цветочным. А на мгновение прямо у её ног проросли побеги — тонкие, юные, но такие живые, будто сама земля ответила на её зов. Лаванда, разумеется, не дрогнула. Сдержанно кивнула, как будто всё