Друг моего детства - Катерина Пелевина

— Идём быстрее…

Ковыляю по неудобному покрытию. Я ведь на каблуках. И в универе всё для этого имеется, а тут… Повсюду какие-то камни, блин. Ничего не изменилось за это дурацкое лето.

— Давай, а… — бесится он, протягивая мне руку, и я тут же её хватаю.

— Так и знала, что хочешь это сделать…

— Ага, иначе мы до завтра не дойдём…

— Иди ты… Хорольский, блин… — заходим в холл, и я тут же отпихиваю его от себя, отпуская… Господи, Боже…

Я тут с ним не была четыре года. И когда он тут… Всё иначе. Мне кажется, что всё это время без него, я просто ходила здесь как тень…

Стараюсь не смотреть на него, иначе расплачусь.

А он двигается в сторону актового зала, ну, а я за ним… Волнуюсь, конечно… Потому что увижу всё их семейство… А в зале он вдруг стопорится, остановив меня.

— Садись отдельно.

— Что? В смысле?!

— В прямом. Ты что хочешь, чтобы мои передали твоим, что мы снова общаемся?

— Нет… Не хочу.

— Ну вот и всё. Садись сзади, к примеру… Или как знаешь… — выдаёт он и проходит в ряд передо мной, взмахивая рукой своим родителям, которые расположились впереди. Народа много. Вряд ли меня заметят, но…

Как же обидно, чёрт возьми…

Я не могу просто взять и оставить его, иначе зачем вообще пришла…

Тут же тащусь в ряд за ним и подхожу к какому-то мальчишке.

— Можешь, пожалуйста, подвинуться, — прошу его шёпотом, а он недовольно хмурится.

— Нет, я здесь специально занял.

Сейчас точно тресну ему, блин.

— Ты же Ваня, да?

— Нет, Кирилл…

— Точно, Кирилл. Тебя там друзья потеряли. Чипсы с газировкой купили. Ждут только тебя.

— Да? Где?

— За сценой, просили передать…

Парнишка тут же убегает, а я сажусь прямо позади своего любимого Хорольского, просверливая его затылок взглядом. Как бы лазер отлично выжег на его башке моё имя… С сердечком в конце…

— Приветики, — склоняюсь к его уху, а он даже не удивляется.

— Пацан-то тебе что сделал?

— Хах… Ничего. Просто мне нужно было это место…

— Конечно. Чтобы мотать мне нервы… Да, печенька?

— Чтобы с тобой поговорить… Я сюда приехала только из-за тебя. Имей в виду…

— Я польщен, а теперь захлопнись там.

Тут же трескаю ему подзатыльник, а он оборачивается.

— Руки не распускай, а то выйдем отсюда прямо сейчас… Вместе.

— А, помнишь… — снова подкрадываюсь к его уху. — Помнишь, как ты избил ворчуна за сценой… Когда мы играли белоснежку…

Серёжа молчит, но я-то знаю… Он тогда сделал это из-за меня. Это был седьмой класс. Мальчик, игравший другого гномика, приставал ко мне… Пытаясь вывести на конфликт, ну и…

— Ты помнишь…

— Нифига я не помню. Сиди и смотри, а. Молча…

Касаюсь волосков у него на затылке… Коротких, колючих… Такие приятные на ощупь, с ума сойти. А он изо всех сил терпит, чтобы нас не спалили. А потом я вижу и Варю, которая выглядывает из-за шторки и смотрит на него. Так искренне машет… Впереди дядя Ник и тётя Женя, которые воркуют как голубки. Ну, почему мы так не можем?! Почему? Ему всегда нужно меня обидеть, блин…

Вот почему не дал сесть рядом с собой…

Теперь приходится довольствоваться его затылком.

Свет в зале гаснет и начинается представление… А я тем временем откидываюсь назад и просто пытаюсь расслабиться, хотя это плохо получается… Рядом со мной сидит чья-то мама и маленький мальчик. А у меня в груди при этом что-то вновь шевелится…

Эти воспоминания. Сколько всего хорошего было. Он меня защищал, мы ругались, мы мирились… Мы толкались на переменах и порой сбегали с уроков в этот же зал, обжираясь чипсами и шоколадными батончиками. Мы делали и говорили друг другу всё, что захотим…

Интересно, была ли у него другая девушка, с которой он так делился?

Интересно, чувствовал ли он к ней то же самое, что ко мне…

Не могу вытерпеть этого мучения… Всё внутри ещё сильнее ерепенится. Мне нужно знать…

— Хорольский…

— Да что…

— Я хочу сесть к тебе…

Он молчит, а у меня тёплая водичка в заднице не держится.

— Всё, кароч! — встаю с места и проталкиваюсь к выходу, а потом быстро юркаю к нему в ряд, чтобы сесть рядом с ним. Там как раз есть одно местечко.

— Ты неугомонная заноза…

— Никто не увидит… Зато можно поговорить… Можно же?

— Нет, нельзя. Не мешай смотреть, — ворчит он, пока я усмехаюсь и лезу ему в лицо, как раньше… Там та же самая ямочка… Только черты стали жёстче… Мужественнее… — София… — выдыхает озлобленно.

— Не думай, что напугаешь меня этим. Не знаю, на кого это действовало, но явно не на меня. Такой колючий стал, — провожу ладонью по подбородку, а он отдёргает голову. Ну надо же… Какой злюка, а…

— Ты отдал мне последний сникерс…

— Чего?

— Когда мы тут сидели… Ты достал из новогоднего подарка последний сникерс и… Отдал мне его, потому что другие конфеты я не любила… Помнишь?

— Нет, не помню, — огрызается, а потом тут же видит свою сестру и…

Мы оба замолкаем… На секунду я тоже отстраняюсь. Просто смотрю на этот спектакль. Мне всегда нравилось, как тут ставят. Тут по сей день руководит Анна Валерьевна. Я никогда не ходила туда, но женщина она прикольная. Дважды ставила у нас запланированную на Новый год сценку.

Но несмотря на всё это — антураж и разодетых в средневековые костюмы детей со шпагами, у меня перед глазами совсем другая сцена со сникерсом и я расплываюсь в улыбке, положив голову ему на плечо…

Как же от Хорольского пахнет. Не уверена, что понимаю, что это вообще такое… Но по ощущениям что-то именно мужское и неизведанное. Хочется понюхать ближе. Раньше я бы так и сделала, а сейчас… Мне и лежать-то на его плече неловко, только я не желаю этого показывать. Он должен понимать, что до сих пор мой. Как бы ни противился. Я делаю всё, что захочу…

— Нас сейчас спалят, София…

— Не спалят, они даже не смотрят… Ты давно таким стал?

— Каким таким?

— Ну… Большим…

— Давно.

— М-м-м… Мне нравится, — сообщаю ему, поймав его покосившийся с подозрением взгляд.

— Ещё что тебе нравится?

— Как ты на меня смотришь, — улыбаюсь, рассматривая его ореховые глаза, в которых горит огонь. Живой и настоящий… Ну, Хорольский, конечно, вымахал красавцем. Я помню, как смотрела маленькая на его папу… И думала тогда, что у нас