Друг моего детства - Катерина Пелевина

— Я могу никогда не менять свою! — с гордостью выдаю, и мама хохочет.

— Не надо таких жертв, дорогая…

— Это не жертвы, а констатация факта! Не знаю ни одного мужчины, чью бы фамилию хотела взять! — выдаю, а мысленно рисую только одну единственную, которую всей душой уже ненавижу…

— Это пока, дочка… Потом всё может измениться вот так, — щёлкает она пальцами, и мы слышим звуки входной двери…

— Я дома, мои!

— Ну что даже не побежишь? — спрашивает мама, улыбнувшись.

— Нет… С тобой буду… Покажу, что выросла, — хихикаю, и мама кивает.

— Да, это показатель… Определённо…

— А я не понял… Почему меня никто не встречает, — появляется папа на пороге и хмурится. — Наташ… Ещё плохо, да? Может к врачу…

— Я рассказала ей, Лёш…

Папа смотрит на меня и улыбается.

— Хорошо… Хорошо же, печенька?

— Прекрасно, папа… Замечательно…

— Отлично… Как себя чувствуешь, родная? — склоняется к маминому уху и целует её в висок… Ну и я думаю, что лучше мне их оставить наедине ненадолго… Им же тоже нужно понежиться. А я тут лишняя…

— Я помогу тебе ужин приготовить, пап, хорошо? А вы пока… Тут побудьте…

— Ужин, дорогая? Что это на тебя нашло? — косится отец с недоверием.

— Не начинай, не приставай к ней, — отмазывает меня мама, пока я не спалилась, что меня сейчас колотит внутри так, что я хочу на что угодно отвлечься, лишь бы только не лезть в сеть и не ждать от него нового сообщения…

Убегаю и начинаю готовить… Всё, как учил папа. Я умею, кстати… Только на этот раз избегаю всё томатное… Теперь у нас табу на это…

Руки трясутся и где-то я излишне громко гремлю посудой, пока на горизонте не появляется папа.

— Помочь тебе, детка? Гремишь тут как при пожаре…

— Ага, немного забегалась… Я и сама справляюсь…

— Давай помогу… — папа помогает мне дорезать лук, а я смотрю на него и вздыхаю.

— Как думаешь…

— М? Что?

— Любовь… Бывает разной?

— Конечно разной… А что?

— Она и токсичной бывает?

Отец оборачивается и недоумевающе смотрит.

— Ты на нас с мамой что ли намекаешь? — приподнимает бровь, и я смеюсь.

— Нет… Нет, конечно, нет…

— Ну, — пожимает он плечами. — Думаю, и такой бывает. Просто нужно перерасти этот момент…

Перерасти, ага… Ясно…

— Ты спрашиваешь, потому что?

— Просто так…

— Ага… И это не связано с тем, что я не увидел твою машину возле дома снова… — говорит он, не оборачиваясь, и я морщусь. Знала же, что спросит. — Не стал при маме интересоваться. Вдруг бы заневрничала…

— Папа, клянусь, что тебе не за что переживать… Там… Там оказалась царапина… Небольшая… И мне было так стыдно, что я отдала её в ремонт…

Отец откладывает нож в сторону и смотрит на меня сердито.

— Почему же ты не сказала, Софа? Я бы сам отдал… Это же ерунда такая, блин… Не должна ты сама этим заниматься!

Конечно… У меня есть самец, который занялся этим… Папа, я проверяю его на вшивость и способность помочь мне в любой ситуации. Чтобы максимально отметить для себя его мужские качества…

Молчу, проглатывая ком, а он вздыхает.

— Соф… Извини, если резко… Я нервничаю… Всё снова проходить… За маму переживаю… Возраст у неё… Как пройдёт не знаю…

— Красильников! — появляется мама за аркой, и мы оба столбенеем перед ней как истуканы.

— Чёрт… Бежим! — выдаёт отец, когда мама швыряет в него полотенцем, а я ржу.

— Возрастную, блин, нашли! Сам рожать будешь, понял?!

— Кукла, ну, простииии, — звучит из гостиной. — Я правда за тебя волнуюсь… Очень…

— Раньше надо было думать, а не тогда, когда уже заселил в меня карапуза, блин!

— Господи, вы такие смешные, — вываливаю мясо на сковороду и начинаю жарить, а мама подходит ко мне и завороженно на него смотрит…

— Оставь мне недожаренным, ладно? Чтобы вот прям с кровью…

— Эмммм… Хорошо… Как он там называется?

— Рейр?

— Точно, рейр… Окей, оставлю… — смеюсь над ней. — Ты же никогда так не ела…

— Ой, Софа… Я с тобой могла банку сгущенки с печеньем навернуть. Это был ад… Не знаю, как это работает… Но эти проклятые красные овощи… Ни в каком виде… — передёргивает её, а я хихикаю. Сама я очень люблю помидоры… Даже очень.

Отец приходит с повинной… Они обнимаются… Мама вжимается в него носом, а мне так приятно смотреть… Затем мы садимся ужинать и… Честно, я так люблю эти мгновение… Нашу семью… Раньше я любила и нас с Сережей, носящихся на фоне… Папа готовил, мы обливались, мама ворчала и визжала, когда вода попадала в неё… Было так весело… Было невероятно…

Но не хочу я сейчас думать об этом. И так все мысли о нём.

После ужина мою посуду, разгружая родителей. Отправляю их в спальню, а сама… Скребу тарелки и пытаюсь спланировать, что делать дальше… Как вести себя с ним, потому что не представляю. Губы-то до сих пор реагируют. Я удивлена, как папа не заметил. Наверное, потому что я конкретно намазюкала их бальзамом и тончиком…

Сердце до сих пор тревожится…

Затем ванна с пеной… Музыка… Маникюр и глажка вещей на завтра…

Падаю на кровать только в одиннадцать и тянусь к запретному… Беру телефон в руки и вижу ещё одно новое сообщение. Аж в груди всё сразу давит.

Господи… Это от него…

«Я думаю о том, что случилось. Напиши, если тоже, потому что это как-то странно. Теперь я чувствую за собой косяк. Но не потому что я сделал то, чего не хотел. Нет. Просто. Напиши, кароч».

Хихикаю, представляя с какой тревожной рожей он это набирал… Наверняка, как всегда, опасался выглядеть слюнтяем. Для него это просто выстрел в голову. Я уже поняла… Такой ведь весь каменный. Кремень просто… Без чувств. Ага. Хрен ему! Я всё достану! Всё-всё! Заставлю чувствовать и даже плакать!

Сначала хочу написать что-то, что его выбесит, но тогда он сто процентов сразу спрыгнет, а это нам не надо… И так еле достучалась до этого мракобеса.

«Тоже», — отправляю и жду с замиранием сердца, когда прочитает. Бинго… Набирает ответ.

«Батя спалил нас… И мою рожу всю в твоей помаде», — присылает, отчего у меня моментально каменеет всё тело.

«Что?!».

«Успокойся, он не будет рассказывать. Он у меня такой. Я дал понять, что не нужно».

«И что теперь?».

«Ты мне скажи…».

Вот чёртов хитрец. Щас, ага…

«Решил переложить ответственность? Не по-мужски».

Долго Хорольский справляется со своими демонами… То пишет, то стирает… Мучается, бедняжка. Но я намеренно не тороплю и