Друг моего детства - Катерина Пелевина

Я тут же срываюсь с петель и…

Всё запланированное ранее идёт по пизде, потому что, дёргая Софию долбанутую на себя, я мгновенно загораюсь как факел и освещаю собой весь всратый толчок. Кровь в организме носится. Пульс долбит в висках.

Она врезается в меня ладонями. Больше от неожиданности обхватывает мою футболку, сжав ту в кулак, и пошатывается на месте, глядя своими двумя зеркалами, которыми способна не то, что душу вскрыть, а наизнанку тебя всего вывернуть.

— Чего ты меня лапаешь?! Сам же сказал, что не хочешь! — толкается, пытаясь выбраться из моих рук, но уже поздно. Я сжал её. И ладони горят теперь, блядь, словно мы в реальном аду… — Что я тебя не интересую! Вот и пошёл тогда вон к своим тёлкам на раз! Иди-иди, и не отсвечивай! — толкает меня всячески, а выбраться не может. Кипит вся. Ругается, блажит… Ну а потом…

Раз и…

Я давлю её к стене, а там и контролю ничего не поддаётся…

Опять поцелуй. И опять такой токсичный, что мы не целуемся, а грызём друг друга. Как ненормальные… Я подталкиваю её к окну, резко поднимаю и трамбую жопой на грязный подоконник, без устали продолжая покушаться на её территорию. А она то впускает, то дерёт мне волосы. Ну а я…

Трогаю, блядь… Трогаю, где только есть доступ. И похуй мне на всё. Даже на то, что она тут у нас в блузке и белых брюках, за которые потом сто процентов ещё выскажет…

Сама же говорила… Трогать…

Сука, ещё и гномов своих вспоминала, и эти ебучие сникерсы… Я не забывал, конечно, но… Мне не нравится, когда она лезет под шкуру, потому что я порой воспринимаю это всё слишком явно… Как какие-то симптомы своей болезни по ней. А там явно пахнет чем-то нездоровым.

Втягиваю носом воспламенившуюся субстанцию между нами. Эфир, сука.

Пахнет она реальным печеньем. Сладко-солёная взрывная карамель… Дикая.

Губы, не отрываясь, жалят, руки сжимают. Сердце хреначит на пределе своих возможностей.

Не знаю даже сколько длится весь этот пиздец, но у меня каменный стояк и ноль воли к сопротивлению. Я уже утонул во всём этом и скребу дно ногами…

Да и она ведёт себя далеко не как монашка. Но она и не была такой никогда. С чего бы ей вдруг такой становиться?

Всё пагубнее и пагубнее сказываются наши такие страстные обжимания, потому что давление внизу нарастает настолько, что места в моих джинсах катастрофически недостаточно… Её ноги ёрзают сзади. Пальцы въедаются то в шею, то в спину, то в руки, будто не могут найти места. Дышим как два ненормальных озабоченных в преддверии жаркой порки и…

И неожиданно дверь в уборную открывается, а на пороге стоят какие-то две маленькие охуевшие от увиденного девчонки. Ну как маленькие. Лет по десять, наверное. Пиздец…

Мы с мегерой отрываемся друг от друга с красными рожами и пялимся на них в ответ… Секунд пять в полном невменозе, а потом обоих отпускает. Я тут же пулей покидаю женский туалет, а она… Спрыгивает с окна, но за мной не идёт…

И я буквально чувствую, как у меня по спине скатывается материализовавшаяся дрожь. Словно камней туда насыпали. Чё это вообще было, а?! Не… Это же не нормально.

И ничем хорошим не закончится… Но убежать просто так я тоже не могу. Я же пацан, блин, а не ссыкло какое-то.

Жду её и всего пидорасит. Она вылетает минуты через три и стремится поскорее исчезнуть из поля зрения.

— Э! Ну-ка стой, блин… София! — рявкаю на неё, пытаясь перехватить, но она уже буквально втопила, как ураган. Дверь в актовый зал открывается, и оттуда кучкой вываливаются учителя, дети, родители, блокируя мне доступ к выходу… И я теряюсь в этой толпе, не в состоянии протиснуться за ней. Теряю свою проблему из виду…

— Вот ты где, Серёжа… Ну как тебе? — спрашивает мама, а потом смотрит на меня слегка ошарашенно и стеснительно, аж щёки краснеют. — Что такое? Что у тебя с лицом?

— А что с ним? — хмурюсь в ответ, пока батя рядом ржёт и обнимает Варьку.

— Красава, доча… Офигенно играла…

— Спасибо, пап…

— Серёж… Иди умойся, у тебя помада везде… И волосы… — шепчет мне мама, и до меня только тогда доходит. Блядь… Надеюсь, они не подумали, что я тут с какой-нибудь училкой расслаблялся…

Пиздец…

Тут же срываюсь в мужской толчок, смотрю на себя в зеркало в ахуе…

Она мне ещё и шею всю когтями своими разодрала, пока мы с ней сосались…

Щиплет всё и колется.

Ну дура, а… Но какая сладкая дура. Аж башка до сих пор кружится…

К родакам выходить теперь стыдно, блин…

Смываю и стираю с себя всё, что она мне оставила. Мысленно успокаиваюсь. Сейчас поедем все вместе на ужин и всё… А дикарка пусть по кустам вокруг школы бегает, блин… Сейчас главное выдохнуть… А всё остальное чуть позже.

Выхожу более-менее спокойным, хотя отголоски всё ещё ощущаются…

— Нормально, сын? — спрашивает отец, перехватив за плечо. — Вы идите. — отправляет вперёд наших девочек, а сам смотрит на меня с подозрениями.

— Нормально…

Как только мама с Варей исчезают, заворачивая за угол, батя подкашливает.

— Я не хотел при всех спрашивать… Но ты… С Софией сюда приезжал, верно?

Мне кажется, у меня сейчас нервная система не выдержит, блядь. Я никогда бате не врал, потому что уважаю его, но это такой случай…

— С чего ты взял?

— Да ни с чего, Серёга… Ты… Будь осторожнее, ладно? Чтобы нормально всё было…

Вот это «нормально всё было» у меня уже в печёнках. Но я киваю, потому что не хочу недомолвок и каких-то угрызений совести. Он и так всё сделал для меня тогда. И перевёл в другую школу, и сейчас помог обустроиться, и квартиру для меня снял, чтобы жил отдельно… И я не могу с ними так тупо поступить.

Батя смотрит тоже вроде как с пониманием… Надеюсь, матери не расскажет, что эта дура тут была, потому что там и Красильниковы всё прознают… Не думаю, что это будет хорошо. Для нас обоих… Но он же сто процентов всё понял. И что мы сосались, и что именно с ней. Трындец, блин. Доскакалась по залу… Антилопа гну — свою линию прогну… Это вот про неё реально.

Сажусь в тачку, выдыхаю