Вождь орков. Уплата долга - Тина Шеху

Мир сужается до узкой щели между двумя мирами. С одной стороны — темница, где томится мой отец. Пока ещё живой. С другой — улицы моего города, превращенные в мясорубку, где бушует Ошнар, моя кровная половина, решившая, будто я мертва, и мстившая людям реками крови.

11

— Принцесса, мы должны идти! — рука Марка на моём плече твердая, но держит недостаточно крепко, чтобы я не могла вырваться. Я не желаю, чтобы меня кто-то трогал! — Мы знаем, где он!

— Нет… нет… — голова изнутри полыхает синим пламенем. Боль Ошнара, как настоящая пытка. Его горе, его всепоглощающая ярость и даже страх рвут меня на части. — Вы не понимаете! Он… он здесь! Он всех убьет! Всех! Боги! Надо было сразу идти к нему!

— Но твой отец… — в голосе Кассиана звучит старческое отчаяние. — И Виктор должен...

Истерика подкатывает к горлу. Я опираюсь на стол ладонью, не в силах дышать. Отец, мой бедный, больной отец… и он… мой дикий, яростный, убивающий себя горем орк…

Я не могла. Я не могла выбирать! Но я должна была.

— Бегите! Быстрее! Бегите за отцом!

Для пущей убедительности взмахиваю рукой, сметая со стола бумаги, конверты, кубок. Лорд отмахивается от летящего в него острого бумажного угла и с удивлением ловит его уже возле ног.

— Это безумие! Там бойня! Тебя разорвут на части! Я пойду с тобой!

Марк порывается вперёд, но отец строго велит остановиться и замолчать. Марк всегда был послушным, даже женился на нелюбимой.

— Идём, сын. Принцесса, вы...

Его голос тонет в шелесте бумаги? Или в моём громком приказе убираться?

Не знаю, кого я пытаюсь перекричать — лорда или мысли в голове, но один из них замолкает, поэтому я быстрее нахожу и вцепляюсь в тонкое перо грифона. Всегда для успокоения мне помогало прикоснуться к прекрасному.

— Пуляй в башню, дурень!

Крик из окна становится последней каплей. Я стрелой вылетаю из комнаты. Прямо через... окно. Так ближе.

Ветер свистит в ушах, юбка цепляется за побеги винограда, а ноги трусливо подгибаются.

И зачем я спрыгнула? Сейчас же разобьюсь!

Прикрываю глаза, а распахиваю их уже на земле. Лозы винограда опутывают щиколотки, нехотя выпуская из объятий. Я рву их, ломаю, ругаю, и только так растение сдаётся. Ступни сразу же утопают в земле на бездорожье.

Воздух густой от дыма, пыли и запаха крови. Что-то кроме кровавой боли разглядеть на поле битвы сложно, но ноги сами несут к эпицентру действий. Я знаю, где Ошнар.

— Предательница! — кто-то из людей в шлемах бросает фразу мне в лицо, а вместе с ним в плечо откуда-то летит камень. — Зачем пришла? Глумиться? Оркам нас сдала?!

— Орочья потаскуха! — другой человек, бывший стражник, плюёт в мою сторону и заносит меч, но его сбивает с ног прорвавшийся вперед орк.

По лицу стекают слёзы.

Мой народ... ненавидит меня. Ни за что.

— Люди... я же ваша принцесса!

Меня толкают, задевают, оскорбляют и свои, и чужие. Теперь я чужачка для всех. Для людей изменница, для орков жалкая людишка, что мешается под ногами.

Я падаю, поднимаюсь, укорачиваюсь от случайных ударов, ведомая лишь прочной силой связи. Только она не обрывается, только она принимает меня.

— Я здесь! Я жива! Ошнар! Ошнар!

Чем ближе я подхожу к нему, тем сильнее бьется сердце, заглушая звуки битвы, крики орков и людей. Я слышу только наше дыхание. И сердца, что стремятся друг к другу.

Даже, если он не осознаёт, что я здесь, я чувствую, что вождь с каждым вдохом всё ближе.

И я вижу его. Сначала сердце чуть притихает, затем слух притупляется, и только после этого глаза находят фигуру на площади перед дворцом.

Зелёное тело исчерчено алыми полосками, доспехи проломлены, но Ошнару нет дела до ран и ссадин. Он размахивает своим огромным топором, круша всех вокруг, и рычит так, что несколько человек падают, хватаясь за уши.

— Ошнар! — молю я из последних сил, пробиваясь сквозь шеренгу сражающихся. Их слишком много. И даже прибывающие орки не обеспечивают численный перевес.

Страх за орка затмевает боязнь за собственную жизнь.

Мой крик почти не слышен в общем гуле. Но Ошнар… он обернулся. Не услышал, почувствовал.

Его топор застывает в воздухе, так и не упав на спину человека. Тот впопыхах уносится прочь, но я уже не вижу куда. Ничего не вижу, весь мир размывается перед глазами. Остаётся только Ошнар. А я остаюсь единственным маяком для него.

Только я. Только он.

Он понимает, что я жива, и мне становится легче. Я успела.

Как во сне я иду к орку, переступая через камни, оружие, доспехи.

И Ошнар шагает ко мне, за шаг преодолевая расстояние куда больше, чем я за три. Его широкая грудь быстро вздымается.

— Это она привела их!

Какой-то солдат, завидев меня, с криком поднимает мной меч, но я замечаю слишком поздно.

Вся жизнь с детства и до встречи с Ошнаром вмиг проносится перед глазами. Я успеваю лишь сжать плотную ткань юбки.

— Р-р!

Чья-то здоровенная рука кулаком сбивает заточенный меч и отбрасывает мне за голову. Человек улетает вслед за оружием, подкинутый орком.

— Не сметь. Не трогать.

Глаза Ошнара кажутся больше и синее, чем обычно. Он разъярён настолько, что из-под лоскутов доспехов идёт пар.

Мы сходимся в центре главной площади, которая сейчас кажется совсем чужой и жуткой.

Я поднимаю руку, касаясь окровавленной щеки. Кожа обжигающе горячая, не удивлюсь, если останется ожог. И пусть.

Орк кривит губы, доставая ими до моей ладони и оставляя на коже поцелуй потрескавшимися губами.

— Я здесь,— шепчу, но голос срывается. — Я жива.

Ошнар издаёт звук, похожий на сдавленный стон. Его испачканная огромная рука касается уже моего лица. Пальцы скользят по моей щеке, как бы проверяя, не мираж ли я.

— Ав… рора… — в некогда сильном и громком голосе больше не сквозит властью и злобой. Ошнар произносит моё имя тихо, с сомнением.

— Я, — едва произношу, повторяя неудобный поцелуй.

Его ладонь обжигает мои израненные бесконечными укусами губы.

И тогда Ошнар падает передо мной на колени, обхватив за талию и прижавшись запачканным лицом к животу. Его могучие плечи трясутся от частых вдохов.