Любимая женщина офицера - Ира Орлова

не так? – спокойно спрашиваю я, и этот спокойный тон пугает меня саму. – Чем я теперь от Ники отличаюсь? Она родила, чтобы привязать, или просто так вышло, неважно. Но теперь я встаю в ту же очередь. Если я сейчас поеду к нему и выложу эту беременность как последний аргумент… это что будет, Оль?

Я смотрю ей прямо в глаза.

– Это будет то же самое. Манипуляция. Шантаж. Только с другой стороны. Я не хочу, чтобы он возвращался потому, что «надо». Хотел бы… – шепчу я, и голос срывается, – если бы хоть на долю секунды хотел вернуться к нам, то уже приехал бы. Или хотя бы позвонил. Сеть ловят даже в лесу, если очень нужно.

И от этих слов, произнесенных вслух, становится окончательно, беспощадно ясно: ждать больше нечего.

Мой мужчина остался в той воронке на перекрестке, а тот, кто гуляет в парке с Никой, — мне чужой.

Глава 13.

* Егор *

Резкий, сухой щелчок, а следом тишина, от которой закладывает уши.

И этот механический, бездушный голос, ставший моим личным проклятием: «Абонент временно недоступен».

Я сжимаю телефон в руке.

– Да блин… – выдыхаю сквозь зубы и снова, уже в десятый раз, жму на «вызов».

Тишина. Секунда ожидания, полная надежды, и снова обрыв. Вечное «недоступен». Как будто там, на другом конце, просто… нет больше никого.

Как будто всё, что было мне дорого, стерли ластиком, не оставив даже длинных гудков. Просто стена. Глухая и холодная.

Я отнимаю телефон от уха. Смотрю на экран, как будто от моего взгляда там что-то может измениться. Но время идет, а статус звонка остается прежним. Пятый день. Пятый, мать его, день в этом вакууме.

– Ну чего ты такой хмурый? – доносится рядом.

Я даже не сразу поворачиваюсь. Ника сидит на лавке с довольным видом. Ест мороженое, щурится на солнце, как кошка. Как будто мы не в жопе. Как будто всё нормально. Как будто она не разнесла мне жизнь к чертям.

– Дай телефон, – говорю коротко. Она вскидывает бровь, слизывая каплю с губы.

– Мой?

– Да, твой.

– А свой чем не устраивает?

Я смотрю на неё. Долго. Молча. Так, что её кокетливая улыбка медленно сползает с лица. Она закатывает глаза, демонстрируя всё своё недовольство, но телефон протягивает.

– Ой, да ладно, держи. Подумаешь, секреты.

Я беру её мобильный. Набираю номер Нади. Жду. Сердце делает лишний удар и замирает. Обрыв. Сразу. Те же «недоступен». Та же пустота. Значит, дело не в черном списке. Значит, связи действительно нет. Или… телефона больше нет.

Я медленно опускаю руку.

– Да что там у неё случилось… – выдыхаю тихо, и внутри начинает подниматься что-то тревожное.

Надя так не делала. Никогда. Если не брала, то всегда перезванивала. А сейчас тишина. Как будто она просто… исчезла.

– Может, не хочет она с тобой разговаривать? – лениво тянет Ника, облизывая ложку. В её голосе ни капли сочувствия, только легкая, едва прикрытая издёвка. – Женщины, знаешь ли, имеют свойство обижаться, когда их бросают ради «неотложных дел».

Я резко поворачиваюсь к ней.

– Закрой рот, Ника. Просто замолчи.

Она хмыкает, ничуть не испугавшись, и лишь картинно поводит плечом.

– Нервный какой. Раньше ты был спокойнее. Наша разлука тебя не только шрамами наградила, но и дурным характером.

Я провожу ладонью по лицу. Надо ехать. Прямо сейчас встать, пойти на вокзал, вцепиться в первый же поезд, идущий в ту сторону. Просто сесть и поехать к ней. Упасть на колени, вымолить прощение, объяснить, что эта тишина в трубке — это не я, это обстоятельства, это проклятая дистанция.

Но я не могу. Потому что здесь… завязло всё.

Каждая секунда моего пребывания в этом городе — это как прогулка по болоту: чем больше дергаешься, тем глубже засасывает гнилая бюрократическая тина.

Я тяжело опускаюсь на край лавки. Смотрю в землю, на трещины в асфальте, и понимаю, что за эти пять дней моя жизнь превратилась в какой-то сюрреалистичный, замкнутый круг, где я одновременно и герой, и преступник, и призрак.

Документы. Запросы. Бесконечные объяснения в кабинетах.

– Как ты вообще оказался живой, Горин? – спрашивает один, глядя на меня так, будто я лично испортил ему статистику.

– Где ты числился? В каких списках? Почему от тебя не было вестей? – чеканит другой, подозревая во мне дезертира или, что еще хуже, предателя.

Еще и выплаты эти. Чёртовы «гробовые» деньги.

– Ты понимаешь, Егор, что по документам ты погиб? – спокойно говорит мне юрист, поправляя очки и перебирая папки. – И на основании этого уже произведены начисления. Справки, подписи, свидетельства… Маховик провернулся.

– Отменяйте всё. Мне не нужны эти деньги. Я живой, вот он я, стою перед вами!

Он смотрит на меня поверх очков с какой-то жалостью.

– Это не так просто. Это бюджетные средства. Теперь это не просто техническая ошибка. Это проблема. Большая. И с очень длинным хвостом, который может дотянуться до скамьи подсудимых.

Я перевожу взгляд на Нику. Она сидит рядом, качает ногой в дорогом кроссовке, как ни в чём не бывало. Красивая, ухоженная, сытая.

– Я ничего возвращать не буду, – бросает она в какой-то момент, даже не поворачивая головы. Просто констатирует. Как факт, не подлежащий обсуждению. – У меня этих денег нет.

Я резко поднимаю голову. В висках начинает стучать.

– В смысле — нет? Ты получила огромную сумму, Ника!

– В прямом, – она пожимает плечами, рассматривая свой маникюр. – Потратила. Ты хоть представляешь, сколько стоит жизнь сейчас? Аренда, шмотки, косметика, долги, которые я накопила, пока ждала твоего возвращения…

– На что ты их спустила?! На кафе и тряпки?!

Она наконец смотрит на меня. Взгляд её становится острым.

– На жизнь, Егор. На нормальную жизнь, которой у меня никогда не было. На ребёнка. На твою дочь, между прочим. Она хоть ела нормально и одевалась не как бичиха. Это наши алименты. И это твоя головная боль, как их вернуть.

Я скриплю зубами, чувствуя, как внутри всё закипает.

– Это не твои деньги. Это деньги за мою смерть, которой не было. Это подлог!

– А чьи они? – она вскидывает бровь. – Государства? Ну так пусть оно и разбирается. Я мать твоего ребенка, я получила пособие по потере кормильца. Где ты был,