Любимая женщина офицера - Ира Орлова

Ты что, серьёзно думал, что можно вот так просто приехать, «разрулить вопросы» и упорхнуть обратно под юбку своей шлюндре? Думал, я поплачу в платочек и помашу тебе вслед, пока ты будешь строить «светлое будущее» на обломках моей жизни?

Нет, милый. Теперь ты будешь вариться в этом дерьме вместе со мной. Я столько времени дохла в этой неизвестности, гадая, жив ты или гниёшь в безымянной яме, пока ты там нежился в чужих руках. Теперь пришла твоя очередь. Почувствуй на вкус эту пустоту, пожуй её, подавись ею.

Пойми, каково это, когда весь твой мир превращается в один бесконечный, сухой, издевательский обрыв связи. Когда ты кричишь в пустоту, а в ответ только тишина.

Привыкай, Егор. Это твоя новая реальность. И я позабочусь о том, чтобы ты не нашёл из неё выхода. Ты мой — по праву боли, которую я вынесла, пока тебя не было. И я эту боль тебе верну до последней капли. Извини, дорогой, но лимит моего милосердия закончился ещё в роддоме.

Если мне суждено гореть, то ты, любимый, будешь вместе со мной до конца. Я не собираюсь в одиночку корчиться в этом аду, пока ты кувыркаешься со своей медичкой.

Я ведь всё делаю правильно. Через грязь, через враньё, через суды и проклятия. Я выгрызаю нам место под солнцем.

Не для себя, а для семьи!

Для нашей настоящей семьи, а не того суррогата, который ты себе смастерил в госпитальном бреду, пока тебе меняли утки. Ты просто… ещё не отдуплился, Егор. Ещё не сообразил своей контуженной головой, что я твой единственный шанс не сгнить в нищете и не загреметь под трибунал за дезертирство.

Я выдыхаю, с трудом выталкивая из груди липкую, чёрную ярость. Отставляю пустой стаканчик с мороженым. Этот приторный, дешёвый вкус уже стоит поперёк горла. Поднимаю на него взгляд.

Мягкий. Тёплый. Тот самый чертов взгляд «верной и ждущей», на который вы, мужики, покупаетесь веками, как последние лохи. Я дозирую это тепло, как морфий: ровно столько, сколько нужно, чтобы ты не сорвался с крючка прямо сейчас, чтобы не сбежал в закат к своей овечке.

– Может, поедем поужинаем? – говорю максимально спокойно, вкладывая в голос всю свою фальшивую материнскую заботу. –— Анька голодная, Егор. Ребёнку нужен режим, а не этот твой дебильный телефонный марафон.

А он? Он даже не слышит. Даже ухом не ведёт, скотина.

Снова пялится в этот грёбаный экран. Снова ждёт, когда его «святая Наденька» соизволит ответить. И у меня внутри дёргается что-то злое, колючее, бешеное, готовое вырваться наружу и вцепиться ему в глотку.

«Да хватит уже, твою мать!» — орёт всё внутри меня. — «Её больше нет! Посмотри на меня, на свою дочь, на реальность, в которой ты по уши в дерьме!»

Но я заталкиваю этот крик поглубже.

Мне нужно, чтобы он остался. Чтобы он, наконец, прозрел и признал: эта жизнь, со мной и ребенком — единственно возможная реальность, а всё остальное — бред контуженного.

Я выпрямляюсь, расправляя плечи, чувствуя, как узкая юбка облегает бедра, подчеркивая каждый изгиб. Провожу рукой по волосам, проверяя безупречную укладку. Я знаю, как я выгляжу.

Дорогая, ухоженная, хищная. Яркая, слепящая вспышка на фоне этого серого, пропахшего безнадегой города.

Не то что эта его... мышь подвальная.

Меня аж передергивает, физически воротит от одного воспоминания. Этот её «пучок» на затылке, стянутый копеечной резинкой, это затравленное, постное выражение лица «я вся такая правильная, я святая, я лечу раненых».

Тьфу!

Дешевка в обшарпанном казенном халате. И это он выбрал? На это он променял меня? Серьезно, Егор? На бабу, которая насквозь пропиталась запахом хлорки и йода?

Ему захотелось тихой гавани с запахом больницы? Ну уж нет.

Я заставлю его вытравить этот запах из памяти. Она просто временная. И пора её выбросить в мусорное ведро, где ей и место. Вместе со всеми его иллюзиями.

Смотрю на Егора внимательнее, препарирую взглядом. Да, он изменился.

Огрубел, оброс броней, взгляд стал свинцовым и тяжелым. Но это не отменяет того простого факта, что он — мужик.

А любому мужику, какой бы он ни был контуженный, геройский или поломанный, нужно породистое, достойное тело рядом. Нужно, чтобы другие сворачивали шеи, когда его женщина проходит мимо. Чтобы он чувствовал власть, а не жалость.

Ничего. Я подожду.

Я умею ждать так, как не умеет ни одна зачуханная медсестра. Я столько лет ждала его из мертвых, выгрызая у государства сраные пособия, терпя косые, липкие взгляды. Я выдержала столько дерьма, что эта его минутная слабость по другой бабе — просто мелкая рябь на вонючей воде.

Он мой. Точка. И я верну его. Медленно, ласково, пока он сам не забудет, как звали ту шлюндру, которой он сейчас так отчаянно и бесполезно пытается набрать.

Я всё чаще подтягиваю его к нам с Аней. Методично, как на коротком поводке, сокращая дистанцию до минимума. Делаю это якобы случайно, невзначай. Как будто.  так и должно быть. Как будто не было другой бабы в его пустой башке.

– Пап, смотри!

– Пап, пойдём туда!

И он идёт. Срывается с места, как дрессированный пес по команде, пусть и неохотно, волоча ноги. Пусть в глазах нет того огня, который он, наверное, зажигал для своей госпитальной святоши.

Плевать. Главное — идёт.

Привыкает к упряжке. Смиряется с ролью. Это важно. Это, сука, самое важное сейчас — вдолбить ему в самую подкорку, что он часть этого пазла. Моего пазла. И другого не будет.

Потому что…

Когда он спал я аккуратно выудила его телефон. Пароль он не менял с тех времен. Хватило одного раза подсмотреть через плечо и всё, доступ к его жалкой тайне открыт.

Пара движений пальцами в контактах. Номер этой медсестрички… исправлен. Всего одна цифра в середине, незаметная, малюсенькая ошибка, меняющая всё его будущее. Я ее везде скрыла, удалила и заблокировала.

Теперь пусть звонит. Пусть надрывается до хрипоты. Пусть жмёт на «вызов» до посинения пальцев. Никуда он не дозвонится.

Будет слушать мертвую тишину или «номер не существует», пока в его мозгу не прорастет единственная верная мысль: она сама его заблокировала. Отрезала. Вышвырнула как ненужный хлам.

Я сама построю стену между ними, и эта стена будет называться «молчание». Посмотрим, как долго продержится твоя любовь без единого слова, Егорушка.

Я до мельчайших деталей, до сладкой дрожи в пальцах представила, как эта «святая»