Любимая женщина офицера - Ира Орлова

– Ника… она вцепилась в меня, как клещ, – выдавливаю я, чувствуя, как под воротником становится тесно. – Шантажирует трибуналом, судами, деньгами этими проклятыми…

– Тупая баба, – перебивает он, и в его голосе слышится неприкрытая брезгливость. – Наглая. Скандальная. Но, сука, ушлая. Знает, на какие рычаги давить, чтобы такой правильный мальчик, как ты, по стойке смирно встал и виновато глаза опустил. Какой, к чёрту, трибунал, Горин? Ты сам-то себя слышишь? Она херню несет, юридический бред, а ты стоишь и слушаешь, как приговоренный.

Он качает головой, глядя на дорогу, и пальцами методично постукивает по рулю.

– Своего она не упустит. Она уже почуяла твою слабость. Ревность её жрет, бабская обида, что ты не к ней в ноги пал, а к другой уйти посмел. Да и бабки эти государственные отдавать ей ох как не хочется. Привыкла Ника за пять лет жить на широкую ногу, не работая, за чужой счет. Целибат она тут не хранила, пока ты в списках без вести пропавших числился, – продолжает он. – Я не лез. Не моё это дело чужое грязное бельё перетряхивать. Баба молодая, мужа похоронила, жизнь свою устраивает как умеет. Я со стороны присматривал. Меня только девчонка твоя интересовала, Анька. Чтобы сытая была, чтобы не обижал никто. На тебя записана, значит, твоя, Горинская кровь. Для меня это так было, пока тебя за живого не считали.

Я резко поворачиваю голову, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Вы сейчас на что намекаете? Что Анька…

Он спокойно, даже как-то лениво пожимает плечами.

– На то, что ты слишком быстро начал себя виноватым делать перед той, кто на твоих похоронах, образно говоря, чечётку танцевала. На то, что ты для неё не муж вернувшийся, а банкомат с функцией алиби.

Я молчу. Потому что… чёрт. Эта мысль уже обжигала меня, когда я видел её новые шмотки, манеры. Но я гнал её, прятался за ответственность, за долг.

– Она не только с меня бабки тянула, – продолжает Гордей жёстко. – Она ещё и государство обула нехило.

– Я вам всё верну, – торопливо вставляю. – До копейки. В долгу не останусь.

Батя только фыркает на мои слова.

– Да плевать мне на бабки, Егор. Деньги — это бумага. Сгорит и пепла не оставит.

Я смотрю на него, и впервые за весь разговор в его голосе слышится что-то глубоко личное.

– Я семью из-за этого всего чуть не потерял, – говорит он глухо. – Годы с сыном, которые уже не вернуть. Здоровье любимой женщины, которую я оставил одну против всего мира, пока играл в честного служаку. Бумажки меня не интересуют, Егор. Они сегодня есть, завтра нет. Нарисуем, выправим, сожжем. А вот когда у тебя женщина уходит… когда она смотрит на тебя как на чужого, потому что ты предал её своим отсутствием или своим идиотским молчанием… вот это, парень, другое.

Стоит только закрыть глаза, и я вижу Надино лицо. Тот последний взгляд, в котором было столько разочарования и боли, что мне становится не по себе.

И я, идиот, только сейчас начинаю понимать, что на самом деле нельзя было уезжать одному. Оставлять ее.

– Так вот, – Гордей резко крутит руль, сворачивая на тесную, залитую солнцем улицу. – Все дела твоей Ники я уже посмотрел. Досконально. От выплат по потере кормильца до её кредитных историй.

Я резко поднимаю голову.

– Что? Когда вы успели?

– Что слышал, – отрезает он, даже не глядя в мою сторону.

– Зачем, Гордей Владимирович? Это же мои... личные разборки.

Он косится на меня как на конченого идиота, и в этом взгляде столько терпения, сколько бывает только у командира, объясняющего новобранцу, с какой стороны у автомата предохранитель.

– Потому что ты сам не вывезешь.

Я действительно не вывожу.

– И люди, которые могут тебе помочь, тоже есть, – продолжает Батя, чеканя слова. – Причем так помочь, что твоя Ника сама прибежит просить, чтобы ты у неё эти деньги обратно забрал. Но для этого тебе надо одну простую, но очень сложную для твоего бараньего упрямства вещь сделать.

Я молчу, глядя на свои сцепленные пальцы.

– Вырубить, к чертям собачьим, своё я сам, – добивает он. – И принять помощь человека постарше. Поопытнее. И, внезапно, выше тебя по званию.

Я чувствую, как с плеч спадает крохотная часть того свинцового груза, который я тащил последние дни.

– Так точно, – выдыхаю я, и на губах появляется кривая усмешка.

– Во-от, – довольно кивает он. – Уже лучше. Начал мозг включать.

Машина плавно тормозит у небольшого ресторана. Я хмурюсь, поправляя воротник куртки.

– Мы что, пожрать приехали?

– Нет, – спокойно отвечает Гордей, глуша двигатель и вынимая ключ из зажигания. – Проблемы твои решать в правовом и не совсем правовом поле.

Он открывает тяжелую дверь внедорожника и кивает мне на выход.

– Пошли, Горин. Сейчас узнаешь, насколько глубоко ты вляпался и сколько стоит твоё воскрешение на самом деле. Только зубы сожми и слушай внимательно. Второго шанса вылезти из этой ямы у тебя не будет.

Глава 17.

Ресторан оказывается удивительно простым. Мы располагаемся в отдельной кабинке, скрытой от посторонних глаз плотными суконными шторами.

Уединенное место, прекрасно подходящее для приватных бесед и совещаний, без галстуков.

Гордей, едва опустившись на кожаный диван, бросает официанту коротко:

– Коньяк. И кофе, – добавляет сразу, даже не взглянув на меня.

– Тебе сейчас бухать нельзя, – бросает он, когда парень в фартуке исчезает за ширмой. – Ты и так тупишь на ровном месте, Горин. Алкоголь твои остатки мозгов окончательно разжидит.

Я не спорю. И без водки нахожусь в каком-то тумане, где каждое решение бьёт рикошетом по мне же самому.

Официант бесшумно возвращается, расставляет заказ и так же незаметно испаряется. Несколько секунд Гордей просто сидит напротив, грея пузатый бокал в широкой ладони.

Потом он делает небольшой глоток, прикрывает глаза и тяжело выдыхает.

– Я ведь тоже сперва купился, – негромко произносит он.

Я поднимаю на него взгляд.

– На что?

– На её историю, – спокойно отвечает он. – На Нику твою безутешную. На весь этот спектакль.

Он откидывается на высокую спинку дивана.

– Вся такая несчастная. Бедная девочка, молоденькая, бледная. С ребёнком на руках.