Любимая женщина офицера - Ира Орлова

Молчание. Губы её сжимаются в тонкую нить.

– И самое главное. Кто из штабных крыс помог тебе так оперативно провернуть это дело и получить посмертные выплаты? Кто сидит с тобой в этой доле? Кому ты заносила проценты с моих похоронных?

Ника нервно, как-то надрывно усмехается, откидывая волосы назад, но я вижу, как у неё мелко, предательски дрожат пальцы.

– Ого. Подготовился, значит. Командир подсказал или сам додумался? – Ника пытается вернуть на лицо маску презрения, но голос выдаёт её с головой, слегка вибрируя от подступающей паники.

– Отвечай на вопрос, Ника, – чеканю я, не двигаясь с места.

– А если не хочу? – она вызывающе вскидывает подбородок, но глаза лихорадочно блестят. – Что ты мне сделаешь, Егор? Ударишь? Заявишь на меня? На мать своего ребёнка?

– Тогда я начну копать сам. И поверь мне, если к этому делу приложит руку Гордей, то допрашивать тебя буду уже не я, а следователи из военной прокуратуры.

Её лицо на секунду каменеет. Буквально на долю мгновения. Но она очень быстро справляется с собой.

Попал. Точно в цель. Там не просто мелкое мошенничество, там подкоп под серьёзные ведомства.

– Тебе заняться больше нечем, а, Егор? – мгновенно переходит она в атаку. – Воскрес и давай шашками махать? Лучше бы дочерью интересовался! Ребёнком своим, которого ты столько лет знать не знал! Ей отец нужен, а не следователь! В конце концов, будь ты нормальным мужиком, выплатил бы тихо-мирно эти деньги. За своего же ребенка. За своё же отсутствие и невыплаченные алименты!

– Не переводи тему на Аню, – обрываю я холодно. – Ребёнком ты прикрываешься каждый раз, когда тебе прищемляют хвост. Сейчас мы говорим о твоих махинациях. Тем более после всего всплывшего я вообще не уверен, что это моя дочь.

– Да пошёл ты! – выплёвывает она, резко отворачиваясь.

– Кто тебе помог, Ника? Назови фамилию.

– Никто! Сама всё сделала! Ходила, пороги обивала, плакала в кабинетах!

– Врёшь. Тут аргументы посильнее слез нужны.

– Не вру я тебе! Есть еще добрые люди в нашем мире.

– Врёшь. Система не даёт миллионные компенсации за красивые глаза и слезы. Там была лапа, Ника. Большая, сытая лапа, которая поставила нужную печать в обход экспертиз.

– Да что ты ко мне привязался?! – срывается она, и её голос резко повышается, переходя на истеричные, визгливые ноты.

В груди начинает толчками подниматься злость.

– Потому что такие вещи сами собой в нашей стране не происходят. За каждым чудом стоит конкретная мразь или чиновник. И я эту мразь найду. С твоей помощью или без неё.

Она резко отворачивается к окну.

– Ты даже представить себе не можешь, через что я здесь прошла, – говорит она вдруг тише, и в её голосе проскальзывает настоящая, не наигранная обида. Глубокая, бабская, скопившаяся за годы. – Пока ты там…

– Тогда расскажи, – заставляю себя произнести это мягко. – Давай, я слушаю. Сними с души грех.

– А ты оно надо? – она горько усмехается, поворачивая ко мне лицо. – Ты ведь приехал сюда судьёй. Ты ведь с первого дня смотришь на меня как на грязь под ногтями!

– Сейчас слушаю. Рассказывай.

Ника резко, словно её пружиной подбросило, вскакивает с дивана.

– Слушает он! Великое одолжение сделал!

Она начинает метаться по комнате.

– Где ты был, Егор?! – выкрикивает она мне в лицо, останавливаясь в двух шагах. – Где ты был, когда я беременная осталась одна? Когда мне жрать нечего было, ладно хоть Гордей на улице не оставил и помогал. Но его денег только на минимум хватало. Вечно учиться гнал. А у меня Анька еще маленькая. И я еще молодая. Мне вещи хочется, гулять, жить, в конце концов! Где ты был всё это время?!

– Я был официально мёртв, – отвечаю сухо. – Меня с того света вытащили. Я в коме лежал не один месяц без документов и памяти. Меня по кускам собирали. А выход из комы и реабилитация, это отдельная песня. Это не встал и побежал. Там есть и ходить заново учишься.

– Очень удобно! – истерично хохочет она, всплескивая руками. – Какая удобная позиция! «Я был мёртв, с меня взятки гладки»! А мне здесь жить надо было! Жить, понимаешь?! Нам с твоей дочерью!

– Я не на курорте лежал. Я зубами за жизнь цеплялся, чтобы назад вернуться. А до этого людей защищал, службу свою честно нёс, чтобы вернуться и узнать, что я должник государства и чуть ли не уголовник. Ты хоть понимаешь, что творишь?

Она резко оборачивается ко мне. Глаза блестят от злых слёз, лицо пошло красными пятнами.

– Да ты понятия не имеешь, каково это быть никем! – орёт она, теряя контроль. – Ждать подачек! Побираться мне видимо надо было, вырастить дочь, а ты бы там приженился, не вернулся. Это не только мой крест. Нам нести его по жизни вместе. Ясно тебе?

За стеной, в детской, резко притихает Анька.

Заставляю себя выдохнуть. Надо спокойнее. Там ребёнок. Она не должна слышать этого.

– Знаешь что? — вдруг говорит Ника. – Ты ведь всегда был таким, Егор. Изменилась только обёртка, а гниль внутри осталась. Ты думаешь только о себе! О своих обидах, о своей разрушенной репутации, о своей новой бабе, к которой у тебя хвост горит! Ты пришёл сюда как судья, а сам пальцем о палец не ударил, чтобы понять, каково было мне!

– А ты думаешь только о деньгах. Исключительно о них.

– Не смей, – шипит она.

– Почему? Правда глаза колет?

– Не смей говорить со мной про деньги! Я мать твоего ребёнка, а не содержанка с панели!

– Тогда ответь мне, прямо сейчас, кто помог тебе их получить?

Она затыкается. Смотрит на меня и в её глазах лихорадочно прокручиваются варианты защиты. И вдруг её губы расползаются в усмешке.

– А любви, значит, между нами вообще не было? – тихо, с глумливым вызовом спрашивает она.

– Какая любовь? При чём тут это сейчас?

– Нет, ты ответь! – взрывается она, ударяя кулаком по спинке дивана. – Ответь мне в глаза! Любил ты меня?!

– Нет. Любви не было, – отвечаю спокойно. – Молодой, горячий. Девка смазливая попалась,