Любимая женщина офицера - Ира Орлова

в деньгах. Дело в том, что всё, что я до сегодняшнего дня считал просто глупой бабьей дуростью, капризами и банальной человеческой жадностью Ники, внезапно начинает пахнуть чем-то гораздо более страшным. Пахнуть системным, хладнокровным предательством.

– Поэтому мой совет прост.

– Какой?

– Не разговаривайте с ней больше один на один. Вообще. Без свидетелей и записи.

Я криво усмехаюсь, вспоминая наш вчерашний диалог.

– Поздновато для таких советов.

– Всё равно. С этого момента, жесткий карантин. И самое главное... не пытайтесь её жалеть. Не смейте.

Вот же... Ведь жалел. До самого последнего момента, даже когда она откровенно садилась мне на голову и диктовала свои бредовые условия. Жалел из-за Аньки, чтобы у девочки была нормальная, не судимая мать.

А теперь оказывается, что нормально не получится, и мне предстоит стать непрогибаемым и безжалостным.

На улицу я выхожу, когда город уже окончательно проваливается в сизые сумерки.

Неторопливо спускаюсь по гранитным ступеням офисного здания и останавливаюсь, глядя на бесконечный поток машин.

Получается, правы были мужики, когда в редкие минуты тишины говорили, что мы, мужчины, любим гораздо искреннее, честнее и, черт возьми, глупее. Мы ведь как на ладони.

Если мужчина разлюбил, то он уходит. Во всяком случае морально точно. Нас не удерживают материальные блага, если внутри пусто.

А женщина… женщина почти всегда думает о выгоде, о безопасности, о потомстве. Ей плевать на высокие материи, когда на кону стоит сытость и комфорт.

Она будет годами терпеть, жить с нелюбимым, презирать его в душе, спать с другими, но никуда не уйдет, пока ей это выгодно и нужно.

Да даже прикрываясь детьми. Мужчину же дети не остановят, если дома ад, он уйдет и будет помогать со стороны.

А женщина сделает ребенка заложником своей коммерческой схемы. Как Ника сделала Аньку. Ей нужен был не отец для дочери. Ей нужен были деньги и помощь от Гордея Владимировича.

Я хочу прямо сейчас найти Надю. Приехать к ней, упасть на колени, объяснить всё до единого слова. Обнять её, почувствовать её родной запах. Вернуться к ней и просто жить дальше.

Но жизнь почему-то никогда не спрашивает, чего ты хочешь. Ей плевать на твои планы на счастье. И до конца разбирательств я не могу покинуть город.

Если всё подтвердится… Если этот тертый юрист прав и подделка документов — это не разовая акция испуганной бабы, а отработанная, системная схема ведомственных стервятников…

То Нике грозит уже не просто публичный позор и возврат незаконно полученных миллионов. Ей грозит вполне реальный срок.

Мошенничество в особо крупном. Группой лиц по предварительному сговору. С использованием подложных документов.

А Аньку… Аньку тогда куда?

В детдом, через который я сам прошел и врагу бы не пожелал такой судьбы? Забрать её себе? Но ведь если первая экспертиза окажется липой …, то Анька реально может оказаться не моей дочерью. Чужим ребенком.

И что мне тогда делать с этой маленькой девочкой, которая искренне верит, что я — её вернувшийся с неба папа?

Обнять чужого ребенка, зная, что его мать посадили из-за тебя, или бросить её, окончательно превращаясь в того самого эгоиста, которым меня назвали?

Ответ на этот вопрос пугал меня сильнее всего.

Глава 20.

Я больше не пытаюсь звонить Наде, потому что просто давно уже понял, что это абсолютно бессмысленно и ни к чему не приведёт.

Бездушный голос оператора каждый раз с ледяным равнодушием сообщает мне, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Соцсети Нади превратились в глухую, непробиваемую стен. Соседи по её старой съёмной квартире утверждали, что она съехала спешно, не оставив адреса. Или они просто делали вид, что ничего не знали.

Поэтому каждое моё утро начинается одинаково, ведь едва открыв глаза я тянусь к мобильному телефону.

И записываю или пишу Наде сообщения. Каждый божий день я набираю текст, который может быть либо одним коротким предложением, либо несколькими страницами убористого, бессвязного текста, где я безуспешно пытаюсь вывалить всю ту юридическую грязь, в которой сейчас тону.

Я пишу наивно надеясь, будто она когда-нибудь прочитает мои откровения, и будто от того, что я пачкаю экран буквами, мне самому станет хоть немного легче, но легче не становится, а внутри только сильнее нарывает с каждым словом.

«Надя, сегодня опять был у следователя, и дело уже передают выше, оказывается...»

«Надя, я ничего не знал про этого ребёнка и клянусь тебе всем, что у меня осталось, что я не имел понятия про эту ДНК-экспертизу...»

«Надя, я бы никогда, слышишь, никогда в жизни тебя не предал, потому что ты — единственная, кого я действительно люблю в этом мире».

«Надя, если бы ты только знала, как я смертельно устал от этого бесконечного вранья вокруг, и как сильно я люблю тебя, моя родная девочка, что от этой боли хочется просто выть».

Последнее сообщение я набираю в три часа ночи, сидя на кухне в полном одиночестве. Вокруг не раздаётся ни единого звука, только старый холодильник урчит, да в пепельнице догорает полдюжины сигарет.

Я долго перечитываю эти горькие строчки, пока буквы не начинают расплываться перед воспалёнными глазами, после чего стираю всё к чёртовой матери, пишу заново ещё более беспомощно.

Словно безумец ожидаю чуда. Чуда, конечно, не происходит, и экран телефона просто гаснет, оставляя меня наедине с самим собой.

Следствие тем временем раскручивалось неторопливо. Но всё-таки шло вперёд, поскольку Гордей Владимирович свои обещания держал, и его влиятельные знакомые в военной прокуратуре вцепились в это дело намертво, не оставляя махинаторам шансов.

И чем дальше продвигались следователи, чем больше пухлых папок появлялось в моём деле. Потому что Комбат оказался прав на все сто процентов, и Ника в этой криминальной истории была всего лишь глупой, жадной наживкой, а настоящая мразь сидела гораздо ближе к руководящим креслам.

Там действительно вскрылась целая конвейерная цепочка и огромный механизм, годами штампующий огромные деньги на мёртвых душах, используя липовые справки об отсутствии тел, фиктивные согласования, подписи задним числом и экспертные заключения карманных лабораторий, в которых кормилось очень много людей в погонах и дорогих костюмах.

И самое омерзительное во всём этом фарсе заключалось в том, что в итоге почти никто ни за что не отвечал, являя собой классику нашей бюрократии.

Рядовая работница, которая чисто технически оформляла документы по подложной справке,