Любимая женщина офицера - Ира Орлова

напел тебе про любовь. Так как скоро уезжать надо было надолго за ленточку. Переспал и забыл на следующий день, – добиваю я, глядя на неё в упор. – Если бы ты не забеременела, я бы даже имени твоего не вспомнил. Одна из многих.

В гостиной воцаряется гробовая тишина. И я вижу, как ей больно. Будто я не слова произнёс, а ударил её. Весь её мирок, в котором она была великой музой, рассыпался в прах от одной фразы. Но назад эти слова уже не вернуть. Они вылетели и отравили воздух между нами окончательно.

– Ах ты... мразь... – выдыхает она, и её лицо перекашивает от ярости. – Значит, вот как? Вот как ты заговорил?!

– А как ещё?

– Дура была только я?!

И тут её окончательно прорывает.

– Зашибись… Так вот слушай меня сюда, воскресший. Хрен ты теперь отмажешься. Ясно тебе? Ты либо сядешь по уши, либо выплатишь всё до последней копейки. Ты думаешь, ты со мной воюешь? Да там на моих бумагах такие люди завязаны, Егорушка, что тебя в асфальт закатают быстрее, чем ты успеешь рот в суде открыть. Твоя правда никому не упёрлась. А я… я скажу на допросах именно то, что мне велят. Надо будет под присягой подтвердить, что ты там, на фронте, мародёрил? Подтвержу. Не сморгну даже. Я закопаю тебя живьём, Горин. Сам умолять будешь, чтобы обратно в мертвецы записали.

Она делает паузу, жадно ловя ртом воздух, и её глаза сужаются до щелочек.

– И Аньку ты с себя не снимешь, даже не мечтай. Да, я нашла твоего драгоценного родственничка в вашей глухомани, через него и провернула экспертизу, пока ты там в коме валялся. Думаешь, побежишь к нему? Ищи свищи. Он ничего никому не расскажет, потому что сдох от водки пару месяцев назад. В канаве, как и вся твоя конченая семейка. Гены — вещь упрямая, правда?

Она подходит почти вплотную.

– За любимого мужчину… за настоящего отца своего ребёнка я бы, может, ещё попереживала. Попробовала бы прикрыть, выходы нашла. Но за чужого, обнаглевшего мужика, которому плевать на меня и на мою дочь? За того, кто мне в лицо говорит, что я была просто удобным вариантом на одну ночь? Да я ради тебя палец о палец не ударю. А ведь те люди… они предлагали варианты. Красивые варианты, как решить эту проблему с твоим воскрешением так, чтобы все остались в шоколаде. Но ты ведь у нас гордый. Честный. Ты всё просрал, Егорушка. Сам. Своими собственными руками. Так что теперь, не обессудь. На войне как на войне.

Я молчу, даже не шелохнусь, хотя внутри всё взрывается от дикого, торжествующего оскала. Вот оно. Пошла тёплая.

Ника на секунду замирает, её глаза округляются, она понимает, что только что проговорилась.

– Имей в виду, я сейчас не в себе. Несу всякую чушь, чтобы тебя побольнее ударить. А все тайны, если надо, я с собой в могилу унесу! Но никого не сдам.

Я поднимаюсь в полный рост. Расправляю плечи и усмехаюсь.

– Не унесёшь. Не успеешь.

– Это ещё почему? – в её голосе проскальзывает паническая нотка.

– Потому что завтра утром мой человек запросит официальную новую экспертизу. На нас с Анькой. Далее обжалую решение суда о признании меня погибшим. А после инициирую полную проверку всего твоего дела.

– Ты... ты не посмеешь. Анька… ты же испортишь ей жизнь! Ты разрушишь всё!

– Нет, – качаю головой. – Я добьюсь справедливости. И вернут деньги те, кто их тратил. А те, кто на чужом горе пировал, сядут. Это теперь для меня дело принципа. За таких же пацанов постоять. И если ты нарушила закон, то и ты отправишься в тюрьму, а если Аньку нагуляла и на меня повесить пыталась, то ее отправят в детский дом.

И вот тут её срывает окончательно. Ника вскидывает руку. Глаза дикие, пустые. Замахивается. Классическая бабская реакция на бессилие.

Но до моего лица ладонь не долетает. Инстинкты, вбитые годами, срабатывают быстрее мысли. Я перехватываю её запястье на полпути.

Она дёргается, как пойманная в капкан птица, пытается вырваться.

– Пусти! Пусти меня, животное! Больно!

– Успокоилась? – спрашиваю я тихо, не ослабляя хватку.

– Ненавижу тебя! – шипит она, и из её глаз брызжут слёзы. – Слышишь ты, воскресший ублюдок?! Ненавижу! Лучше бы ты там сдох, в своем блиндаже! Лучше бы тебя черви сожрали!

– Поздравляю, – отзываюсь спокойно. – Это абсолютно взаимно, Ника. Я тоже ненавижу тебя.

Несколько секунд мы стоим так, почти прижавшись друг к другу. Я чувствую её бешеное, рваное сердцебиение.

Мы близко, как никогда раньше, но между нами пропасть размером в целую жизнь. Мы больше не бывшие. Мы — два злейших, непримиримых врага на уничтожение.

Потом я медленно разжимаю хватку и отпускаю её руку. Она тут же прижимает запястье к груди, растирая покрасневшую кожу и глядя на меня с бесконечной злобой.

Я разворачиваюсь и ухожу. Между нами теперь война. И победителем выйдет только один.

Глава 19.

– Если коротко, Егор, то ситуация у вас крайне паршивая. Хуже, чем мы думали.

Мой юрист, этот жесткий, прожженный мужик из бывших ведомственных следователей, снимает очки в тонкой оправе и устало трет переносицу.

Стол его буквально погребен под тяжелыми папками, распечатками банковских проводок и выписками из закрытых реестров.

Мы беседуем уже второй час. И моя иллюзия о том, что в мирной жизни всё решается по закону, тает на глазах.

– Спасибо, обнадёжили, – хмыкаю с сарказмом.

Но адвокат даже не улыбается.

– Я серьезно.

Непробиваемое выражение его лица напрягает меня сильнее всего. Он выглядит так, будто сам слегка охренел от масштаба увиденного и ему после этого совершенно не весело.

– Начнём с хорошего, если это вообще можно назвать хорошим, – он перелистывает страницу в скоросшиватели.

– Есть что-то хорошее? Это уже обнадеживает.

– У вас действительно обнаружился сводный брат по линии отца. Настоящий родственник, так сказать.

Я тяжело выдыхаю, откидываясь на жесткую спинку стула. Вот уж действительно новость года.

Столько лет прожил, считая себя круглым сиротой, и только сейчас, благодаря махинациям бывшей, узнал, что где-то у меня были родственники.

– Как выяснилось, Ника его нашла. Одному Богу известно как именно. Но раскопала-таки.

– Уже знаю, – цежу сквозь зубы. – Она уже вчера хвасталась своей