Любимая женщина офицера - Ира Орлова

Я морщусь. Слышать это сейчас, зная, что эта «бедняжка» творила у меня за спиной, невыносимо. Противно до тошноты.

– Жалко стало, скрывать не буду, – продолжает Гордей, глядя куда-то сквозь меня, в своё собственное прошлое. – А мне тогда, Егор, казалось, что я перед тобой в долгу. Что это я тебя не уберёг. Не досмотрел. Меня эта вина изнутри жрала так, что выть хотелось. Вот я на Нику эту вину и перенаправил. Помогал, чем мог. Из уважения к твоей памяти. И пацаны наши помогали. Думали, святое дело делаем. Семью погибшего брата тащим. А оказалось, мы просто паразитку на своей шее раскармливали, пока она на наши бабки и твои посмертные пособия себе красивую жизнь ковала.

Стыдно до жопы. Потому что я слишком хорошо знаю Комбата. Если он впрягался за кого-то, то делал это на всю катушку. Не только деньгами из своего кармана, но и пацаны подкидывали еще.

Но деньгами скорее всего всё не ограничивалось. Возможно он подключал связи, пробивал документы, выбивал для неё льготы, квартиры, врачей для Аньки. Просил людей, которые по первому его звонку ехали чинить ей кран или везли мешки с картошкой.

Вся рота думала, что оберегает память погибшего друга...

– Первое время всё нормально было, – Гордей крутит в пальцах бокал, глядя, как янтарная жидкость мажет стеклянные стенки. – Горевала, нос не высовывала. А потом девочка поняла, что напала на золотую жилу. И начала стремительно превращаться в… наглую, зажравшуюся деваху.

Он качает головой, и на его лбу прорезаются глубокие морщины.

– Молодая. Красивая. Жизнь мимо идет, а тут такие перспективы. Захотелось всего и сразу. И чтобы не напрягаться при этом.

Перед глазами тут же встает Ника. Её безупречный маникюр, который явно делали в салоне и не на последние деньги. Тяжелый, удушливый шлейф парфюма. Эта её новая, вальяжная манера говорить сквозь зубы, будто ей все кругом задолжали по гроб жизни.

И то, как молниеносно, стоило нам ступить на перрон вокзала в нашем городе, она перешла от роли рыдающей вдовы к роли жесткого прокурора, качающего свои права.

– Я сперва терпел, списывал на стресс, на молодость, – продолжает Гордей. – Потом, когда аппетиты стали совсем уж нескромными, начал её осаживать. Ограничивать. Сказал прямо, хочешь нормальной жизни, Ника, иди учись. Хватит на шее у нас сидеть. Ребёнком занимайся сама, матерью стать попробуй, а не по клубам да подружкам шляйся, пока малая с няньками наемными кукует.

Я невольно поднимаю брови, перебивая его:

– И что она?

– И притихла, – фыркает он с ледяной усмешкой. – Реже звонить стала. Реже лезть с вечными помогите-спасите. Даже поступила куда-то, бумажками какими-то экономическими передо мной трясла, отчетность изображала. Хитрая баба, Егор. Поняла, что нужно уйти в тень.

Он делает паузу.

– Мужик, к слову, вроде у неё какой-то постоянный тогда появился. Из местных, при деньгах.

У меня внутри неприятно царапает. Это не ревность. Какая, к черту, ревность к женщине, которую я уже мысленно готов стереть из памяти?

Омерзение. И липкое, подкатывающее к горлу осознание того, как крупно меня поимели. Куски пазла, которые раньше не стыковались, начинают складываться в одну слишком грязную и понятную картину.

Ника не просто выживала. Она жила на полную катушку. А мое внезапное воскрешение нарушило её идеальный, сытый баланс, где мертвый муж приносил стабильный доход и статус неприкосновенности, а живые любовники всё остальное.

И чтобы вернуть контроль над этой кормушкой, она пошла напролом. Уничтожая всё, до чего могла дотянуться. Включая мои отношения с Надей.

– А потом, – вырывает мня из мыслей голос Гордея, – я чисто случайно, через свои старые связи в ведомстве, узнаю, что тебя признали погибшим. И дочь твоя официально получила выплаты.

Меня продали. И, если быть до конца честным перед самим собой, обратно меня здесь никто особо и не ждал.

Моё возвращение не стало чудом. Нет. Оно стало форс-мажором, досадным сбоем в чужой хорошо отлаженной финансовой схеме.

Потому что мертвый я стою гораздо дороже, чем живой...

Мёртвый Егор Горин был идеален. Он не спорил и не качал права. Он просто лежал где-то там, в безымянной земле, и исправно генерировал на банковскую карту Ники государственные миллионы, льготы и статус безутешной, неприкосновенной вдовы героя.

Моя смерть стала для неё социальным лифтом и бессрочным абонементом на красивую жизнь без обязательств. Какая горькая, уродливая ирония...

Я столько времени выгрызал каждый вдох у смерти, зубами держался за этот мир, надеясь вернуть своё имя и своё право дышать, а оказавшись здесь, понял, что совершил жуткую тактическую ошибку.

Живой я ей не нужен. Живой я принёс с собой только проблемы, проверки и перспективу уголовного срока...

– Ты пойми, Горин, – Гордей наклоняется ближе. – Такие вещи на коленке просто так не делаются. За красивые глаза вдовы систему не прогнёшь. Законы у нас бюрократические, неповоротливые. Чтобы провернуть такое быстрое признание без тела, без прямых улик, по одним лишь косвенным свидетельствам…

Я молчу, глядя в его тёмные зрачки.

– Для этого помощь нужна, – роняет он. – Причём очень серьезная. И очень небесплатная.

Он начинает размеренно, глухо постукивать пальцами по лакированному дереву стола. Этот звук бьёт по нервам.

– Это тебе не любовная драма, не бабские сопли из разряда приревновала к медсестре, Егор. Очнись. Это уже уголовка. Это подделка документов, суды, незаконные выплаты, профильные ведомства. Вскроется и полетят погоны и головы.

Во мне медленно, но неотвратимо поднимается злость.

– Амурных дел тут мало, – спокойно, без капли жалости добивает Батя. – Кто-то сидел с ней в одной лодке. Кто-то из тех, кто имеет доступ к архивам и печатям. Кто-то очень хорошо погрел на твоей смерти руки, пока Ника изображала святую простоту.

Я отвожу взгляд понимая масштаб того болота, в которое меня затащили.

Ника не просто истеричная бывшая, у которой сорвало крышу от ревности. Не просто глупая девочка с ребёнком на руках, запутавшаяся в своих обидах. Всё гораздо грязнее, масштабнее и страшнее. Она соучастница крупной аферы, где главным лотом был я. Мёртвый я.

– Я её тряханул тогда, – продолжает Гордей своим глухим басом. – По-свойски спросил, откуда дровишки, и кто этот её новый благодетель.

– И? Сдала все явки и пароли? – усмехаюсь невесело.

–